СЕЛЬСКАЯ ПРОЗА — И. Овинин — «Под сенью извилистых берегов»

Поделиться статьей 

 

ОТ АВТОРА

 Дорогие читатели!

Книга, которую Вы держите в руках, была задумана более  пятнадцати лет назад. Несколько раз за это время я садился за неё и пытался написать хотя бы одну страницу, но у меня ничего не получалось. Потом я на долгое время отказался от этой идеи, считая, что писателями рождаются, а не становятся. И если кому-то это не дано, то не стоит даже и пытаться.

Писателем я себя никогда не считал и не считаю, однако весной 2015 года я вновь сел за книгу. И как ни странно, у меня начало немного получаться. Хорошо ли, плохо ли – судить не мне. Но определенно что-то получилось.

Почему именно сейчас я вернулся к работе над книгой, спустя столько лет?

Во-первых, думаю, что в какой-то степени меня к этому подтолкнули происходящие события на Украине.

Каждый день на Донбассе не только гибнут мирные жители, что, является, несомненно, глубочайшей трагедией, но и  десятки людей становятся инвалидами, в том числе – дети и молодёжь. Для каждого из них, завтрашний день – это неизвестность, бездна, куда они смотрят с большой тревогой. Как жить и что делать, когда в одночасье, казалось бы, рухнуло все – многие просто не знают. Порой, и их родители также пребывают в отчаянии, опускают руки, не находят для своих детей слов поддержки и утешения, сил для борьбы.

И тем, и другим, к сожалению, невдомек, что и инвалиды могут занимать достойное место в обществе, работать судьями, учителями, юристами. Наперекор судьбе! Назло всем тем, кто в вас не верил, смотрел на вас свысока. Добрых и неравнодушных людей, которые готовы протянуть вам руку помощи, все равно больше в десятки раз!  Самое главное – это никогда не отчаиваться и не сдаваться! Когда с Вами рядом любящие родители и несколько близких людей, желающих Вам добра, молящихся о Вас, то, несомненно, все получится! Не сразу, не так легко и просто, как хотелось бы, но обязательно получится!

И если эта книга, хотя бы одному человеку, оказавшемуся в аналогичной жизненной ситуации, поможет обрести силы и поверить в себя – я буду безгранично счастлив. 

Во-вторых, хотелось бы заострить внимание общества еще на одной проблеме социального характера, которая, к сожалению, имеет место быть в настоящее время. Несмотря на то, что наше правительство в последние годы взяло курс на инклюзию в целом и инклюзивное образование в частности, то в одном, то в другом месте происходят вопиющие случаи несправедливости и бессердечности, когда перед инвалидами закрывают двери в кафе; когда детей-инвалидов не пускают на утренники, не хотят рядом с ними фотографировать своих «нормальных» детей…

К сожалению, отношения общества к таким людям по-прежнему остается стереотипным. Далеко не каждому взрослому (не говоря уж о детях, которых они воспитывают) понятны проблемы и переживания людей с физическими недостатками, живущих с ними по соседству, сталкивающихся с ними на улице.

Не боюсь показаться наивным, но я искренне верю, что после прочтения этой книги, мои дорогие читатели станут чуточку добрее и внимательнее к тем, кто нуждается в этом. Поверьте, у людей с ограниченными возможностями и так хватает проблем без вашего пренебрежения и отторжения. А они, как и вы, хотят радоваться жизни, быть счастливыми, мечтают о счастье, борются за него. И они имеют на это право! Не мешайте им, пожалуйста…

События, описываемые в романе, происходили в недалеком прошлом. Впрочем, «недалекое прошлое», скорее всего – понятие относительное. Большинству из нас уже трудно представить, а молодому поколению и вовсе невозможно, как мы всего каких-то двадцать пять – тридцать лет назад, жили без сотовых телефонов, обходились без Интернета, электронной почты, писали обычные письма, запечатывали их в конверты, опускали в синие ящики и ждали на них ответа по две-три недели. Вместо компьютеров, ксероксов и принтеров, в лучшем случае (и далеко не в каждом доме!) были пишущие машинки, куда нужно было вставлять несколько листов бумаги с черной или фиолетовой копиркой между ними. Сделав же одну опечатку, мы перепечатывали заново целый лист, поскольку кнопки «delete» в пишущих машинках не было и штриха — тоже.   

И много чего еще не было на рубеже, когда разваливалась мощная социалистическая держава с её плюсами и минусами. А вместо неё происходило становление молодой страны, возглавляемой не старыми генсеками, а молодыми «энергичными реформаторами», со всеми вытекающими отсюда постперестроечными процессами и пришедшими им на смену «лихими девяностыми».

Думаю, многих из вас заинтересует вопрос – является ли этот роман автобиографичным? Однозначно ответить на этот вопрос мне сложно.

Несомненно, детство и юность главного героя в чем-то схожи с моими, но лишь отчасти.  Данное произведение художественное, бОльшая часть романа – это авторский вымысел.

Тоже самое могу сказать и о действующих лицах. В романе много вымышленных героев, собирательных образов, но нет ни одной судьбы реального человека, ни у одного героя нет стопроцентного прототипа. Все персонажи, а также географические объекты вымышленные, а любые совпадения – случайны.

Надеюсь, что роман «Под сенью извилистых берегов» найдет своего читателя  в различных возрастных категориях – от пятнадцати и старше.

В конце книги я поместил небольшой рассказ-быль «Бумеранг доброты», написанный мной в 2011 году на основе реальной истории. По понятным причинам, имена действующих лиц рассказа изменены.

Мне будут очень интересны Ваши мнения, отзывы и пожелания относительно прочитанной книги, которые прошу направлять по электронной почте izvil.berega@mail.ru. Ни одно из Ваших сообщений не останется без внимания и ответа.

Ваш Иван Овинин

СЕЛЬСКАЯ ПРОЗА - И. Овинин - "Под сенью извилистых берегов"

 *** 

Лучшая школа для писателя – несчастливое детство.

Эрнст  Хемингуэй

  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Возвращение

Май 1991 года

1.

Игривый луч утреннего майского солнца настойчиво пробивался между неплотно задвинутыми шторами и пытался по-хозяйски расположиться на зеленом кресле возле письменного стола. С первой попытки, словно у маленького ребенка, забраться у него не получалось. Он несколько раз подпрыгивал и тут же снова оказывался на полу, и лишь спустя минут пять, все-таки достиг своей цели.

Лежа с открытыми глазами, Алешка с любопытством смотрел сбоку на солнечный луч и не мог поверить, что этот долгожданный день уже настал. Раньше, когда он был маленький, мама его обманывала и до последнего скрывала день отъезда на каникулы к бабушке, чтобы ребенок не волновался и накануне спокойно спал. Бывало, заранее скажет, что билеты купила на пятницу, а в четверг утром подойдет к Алешке и скажет:

— Сынок, вставай! Я внимательно посмотрела билеты, и оказывается, мы к бабушке уезжаем не завтра, а сегодня.

В такие моменты Алешкиной радости не было предела!

Но это было классе во втором-третьем. Сейчас его уже таким способом давно никто не обманывал, да и повод для отъезда был совсем иной.

Сегодня они уезжали не на летние каникулы, а навсегда. Об этом дне Алешка мечтал все долгие семь лет, начиная с первого класса. С самого начала ему очень не понравился Микулинск, куда мама его привезла из деревни в школу. Новая современная двухкомнатная квартира со всеми удобствами, отдельная комната, красивая мебель, походы по магазинам игрушек  – ничто не могло тронуть душу мальчика и развеселить его ни на минуту.

Было ощущение, что ему что-то удалили внутри, и образовавшаяся рана всегда давала о себе знать. Первые годы сильно, потом – терпимее, иногда – опять обострялась донельзя и снова затихала, но совсем никогда не затягивалась. Тоска по родным местам, по бабушке с дедушкой, заполонили все душу мальчика. Поначалу он просто интуитивно  чувствовал, что здесь ему будет плохо и, к сожалению, не ошибся – кроме боли, унижений и страданий за эти годы Алешка в этом поселке ничего другого так и не нашел.

Часы на стене показывали шесть, из радиоприемника на кухне доносились тихие звуки гимна.  По шагам за дверью он догадался, что мать уже встала, несмотря на ранний час.

«Господи, неужели все это сегодня закончится? — думал Алешка. – И осталось только уехать и все забыть, как страшный сон!»

В своем воображении Алешка уже рисовал картины счастливой деревенской жизни в Березовской. То он представлял, как со Степанычем они будут ходить в лес за грибами, то, как с дедушкой он пойдет в луга на сенокос, то на рыбалку. Да, и еще, самое главное – он обязательно научится плавать, во что бы то ни стало! Он будет просить мать ходить с ним на Извилиху изо дня в день, до тех пор, пока не поплывет сам.

Несомненно, все эти занятия ему были хорошо знакомы с малых лет – и за грибами Алешка ходил в конце каждого лета, и на сенокос, и на рыбалку, и купался в речке, но в глубине души какой-то тревожный хронометр с каждым мгновением приближал конец августа. В самые счастливые моменты Алешкиной жизни, в разгар солнечного летнего дня, этот хронометр напоминал о себе, и наваливалась такая грусть-печаль, от которой не было спасения, никуда от нее нельзя было убежать, скрыться. И Алешка шел на Извилиху, подолгу сидел один на берегу, смотря за горизонт.

«Все! Больше такое никогда не повторится, — с радостью повторял он про себя, поднимаясь с кровати. – Сегодня навсегда переезжаем в Березовскую. Навсегда!»

Алешка знал, что Степаныч с ночной смены придет лишь в начале десятого, а Игорь за ними заедет на машине в одиннадцать, времени тьма, но, ни лежать, ни тем более спать в такой день больше не хотелось. На секунду пришла мысль о том, что не плохо бы опять быть обманутым, как в детстве числом отъезда и без задних ног проспать бы часов до девяти. От такой мысли стало еще веселее, он усмехнулся самому себе и надел шлепки.

— Доброе утро, мам, — весело сказал Алешка, заходя на кухню. – С праздником!

— Куда ты вскочил в такую рань! – Инна сердито посмотрела на сына. – Ты видишь сколько время? Ну-ка марш в постель!

— Нет, мама, в такой знаменательный день я спать больше не могу. – Алешка принялся наливать себе чай.

— А какой сегодня день? По-моему, обычный.

Алешка удивленно посмотрел на мать, отодвигая чашку:

— Мам, ты чего? Шутишь что ли? Мы же сегодня к бабушке уезжаем!

— Можно подумать, ты никогда не уезжал на каникулы к бабушке.

— Да причем тут каникулы, мама! —  Алешка смотрел на мать и уже не понимал, что происходит. – Мы все втроем уезжаем жить в Березовскую! Это мечта всей моей жизни! А ты спрашиваешь, что за день?

— Ладно, раз спать не можешь, иди тогда умойся. Придешь – тогда поговорим.

— Да что ты мне хочешь сказать? – Алешка чувствовал, как нехороший холодок забрался под майку и забегал по спине.

— Быстро в ванную! – командным голосом еще раз сказала мать.

Пока Алешка умывался, Инна поставила на стол тарелки, сковородку с яичницей из двух яиц, приготовила бутерброды, налила обоим чай, который сын так и не успел налить.

— Сынок, ты только не волнуйся, — спокойно сказала Инна, когда они сели за стол. – Может все-таки девятый класс доучиться здесь?

Она понимала, что все давно решено, что Алешка своего решения после всего пережитого и случившегося ни за что не переменит, но, тем не менее, предприняла последнюю попытку уговорить сына остаться.

— Ну, уж нет! Дудки! – Алешка тут же вскочил из стола. – Ты что, издеваешься? Мне еще год на этих ублюдков смотреть!? Они же меня доконают! Не забудь на памятнике потом написать: «Сначала он хотел стать юристом, потом почтальоном, а стал трупом в пятнадцать лет!»

— Перестань! А ты думаешь, в Березовской медом намазано? – Инна пыталась образумить сына. —  Где гарантия, что в новом классе все будет по-другому?

— Будет, я уверен! Там в классе только два парня, – Руслан Забелин и Илья Меньшов. Я их отлично знаю, каждое лето общаемся. – Алешка опять сел напротив матери. – Знаешь, у них и в мыслях нет унизить человека, посмеяться или чем-то показать, что они лучше тебя. Там люди добрее. В нашей деревне будет в тысячу раз лучше, мама. Я знаю, я чувствую это!

— Ох, даже не знаю… — тяжело вздохнула Инна. – Может быть, ты и в самом деле прав. А Климович?

— А что Климович? Он, между прочим, мировой мужик, ты это лучше меня знаешь, сама у него училась.

— Он очень большой насмешник. Каждому второму здоровому и то клички даёт – то идиот, то дебил, то еще как кого назовет. Даже Виталика нашего и то мухомором обзывал, когда он учился! А сколько детей отправил в Молокино в школу для умственно отсталых.

— И правильно делает! – усмехнулся Алешка. – Если б наша директриса Гаврилина поступала также радикально, как и он, в моем классе столько  моральных  уродов не было бы.  Меня он никуда не отправит, не беспокойся. А ты вспомни Дубровина? Тоже инвалид, а как Климович ему помог в жизни! – Алешка подошел к матери и обнял её.

– Дубровин – друг, ты не забывай, а ты ему кто?

— Да и с чего ему меня в школу для умственно отсталых отправлять? У меня за восьмой класс лишь одна четверка по физике, да и то ты знаешь из-за чего. А Виталька – сам виноват, нужно было стричься не раз в год, а чаще. Он, действительно, как мухомор обрастал. – Усмехнулся Алешка.

— А с Зинаидой Ивановной не жаль расставаться? – спросила Инна про классного руководителя.

Алешка на мгновение задумался.

— Жаль, очень жаль, — он отставил стакан с чаем. – Она для меня стала второй матерью за эти годы, сколько всего сделала. Зинаида Ивановна – единственный человек в поселке, о котором я всегда буду вспоминать с благодарностью. Но это, мама, все равно ничего не меняет, девятый класс я буду учиться в Березовской. Да она сама и посоветовала тебе это две недели назад. Ты что, забыла?

Инна встала, подошла к раковине.

— Ладно, Лешка, конечно, поедем, это я так. Раз не спишь, иди еще раз проверь, все ли вещи положил, а после восьми сходишь за хлебом для бутербродов в дорогу, и зайдешь к Михейкиным, узнаешь у Игоря, все ли в порядке с машиной.

— Хорошо, мам. Спасибо за завтрак и взаимопонимание. – Алешка сзади обнял мать, через её плечо поцеловал в щеку и пошел к себе в комнату.

Когда в половине девятого Алешка уходил, Инна напомнила:

— Не забудь Ульянке что-нибудь купить, а то придешь с пустыми руками.

— Могла бы не напоминать! Я что, совсем, что ль ничего не соображаю, по-твоему? —  Бросил Алешка, закрывая дверь.

 

День обещал быть ясным и теплым. Алешка шел в магазин, радостно смотрел по сторонам, и ему совсем не жалко было расставаться навсегда с Микулинском.

— Куда так рано покандылял, дергунчик гребаный? – Издевательским тоном около магазина Алешку окликнул Димка Коржевников.

«Нет, только не сегодня! – Подумал про себя Алешка. – Хватит трепать свои нервы. Я не буду поддаваться на провокации. Какое мне дело до этого идиота?!»

Алешка шел не оборачиваясь, не обращая внимания на одноклассника. Вернее уже – на бывшего одноклассника. «Вот придут в сентябре, а Николушкин – тю-тю. Интересно было бы взглянуть на их удивленные рожи в этот момент!» — продолжал с наслаждением думать Алешка.

Но Коржевников не унимался. Он догнал Алешку и дернул его за рукав.

— Отвали! – Алешка вырвал руку.

— Так куда ж кандыляем, трясучка? В магазин что ли?

— За кудыкину гору. — Алешка уже заходил в магазин. Димка плюнул вслед Николушкину и прошел дальше.

 

Несмотря на ранний час, в общежитии, как всегда, пахло жареной картошкой. Когда Алешка был маленький, еще до школы, они с бабушкой несколько раз приезжали к матери в общежитие, пока Инна не получила квартиру. И насколько он себя помнил, хоть утром, хоть в обед, хоть вечером –  запах жареной картошки из общей кухни всегда витал в коридоре.

Алешка осторожно постучал в комнату Михейкиных, чтобы не разбудить Ульянку.

— Привет! – сказал, открывая Игорь. – Заходи. Мы уже не спим.

— Ёся пьисёл! – радостно завизжала белокурая девочка лет полутора. Подбежала и обхватила Алешку за ноги.

— Здравствуйте! – поздоровался Николушкин. – Ульянка! А у меня для тебя шоколадка есть! Будешь?

— Дя!

— Только давай её пока маме отдадим, а то ты, наверное, еще не успела  позавтракать, хорошо? —  Алешка протянул Маше шоколадку.

— Дочка, а что нужно Лёше сказать, а? – спросила Маша.

— Пасибо!

— Пожалуйста, Уля!

— Лёха! Я как раз покурить собирался, — сказал Игорь. – Пойдем заодно переговорим, а потом чайку попьем.

Они прошли в конец коридора к окну и присели на подоконник. Игорь закурил. Алешка не переносил табачного дыма и сел так, чтобы дым выходил в форточку, минуя его.

— Ну, что, Степаныч уже пришел? – спросил Игорь.

— Я уходил когда, его еще не было. – Ответил Алешка. – А как твоя «иномарка»? Не подведет?

У Игоря был «Запорожец», который постоянно барахлил и ломался.

— Не должна, — неуверенно ответил Игорь. – Вчера до десяти часов был в гараже, вроде все сделал. Так что, до Средневолжска доедем с Божьей помощью, а там я помогу вам пересесть на молокинский автобус. Сумок-то много у вас будет?

— Я точно не знаю, где-то четыре-пять.

— Что вам по электричкам таскаться с ними? Доедем потихоньку, за нами не гонятся, — сказал Игорь. – В одиннадцать подъехать или раньше может?

— Давай в одиннадцать, как и договаривались, — сказал Алешка.

— Всё! Тогда заметано. – Усмехнулся Игорь, раздавливая окурок в пепельнице.

— Спасибо, Игорь!

– Пошли чай пить.

2.

Поклажи оказалось почти что вдвое больше.  У Алешки и у Вадима Степановича было по большому рюкзаку, да плюс еще чемодан и пять сумок, все их шесть рук оказались занятыми. Когда они на автобусе приехали в Молокино, то хотели до железнодорожного вокзала взять такси, поскольку от автовокзала до станции больше километра, но, как назло, машин не оказалось, и они пошли пешком.

— Лёнька! — Окликнул сзади знакомый голос на середине пути.

Алешка обернулся.

— Смотрите, дедушка! – радостно закричал Алешка, поставил сумки и побежал к дедушке.

Сзади шел улыбающийся мужчина среднего роста с небольшой сумкой. Это была обыкновенная сумка, сшитая из дерматина, ручки которой по давней привычке Илья Федорович всегда связывал узеньким брезентовым ремешком и перекидывал её через правое плечо.

Илье Федоровичу Катаеву был шестьдесят один год, но выглядел он старше, лет на семьдесят. Всю свою жизнь  дедушка тяжело работал, в том числе, больше двадцати лет – кузнецом, из-за чего больше, чем наполовину потерял слух. Около сорока лет, как большинство односельчан, он ездил на поезде на завод из Березовской в Молокино.

Все остановились.

— Здравствуйте, Илья Федорович! – Вадим подал тестю руку.

— Здорово, Степаныч! – ответил Катаев рукопожатием зятю.

— Пап, ты откуда здесь? Вроде ты завтра должен был работать? – спросила Инна, поцеловав его.

— Кого? – Не расслышал Катаев. Вместо «что», он всегда, когда переспрашивал, говорил «кого».

Инна, наклонившись к самому уху, повторила вопрос отцу.

— Попросили выйти не в свою смену, сменщик отгул взял.

Илья Федорович взял у Инны две сумки, отдал ей свою сумку с двумя буханками хлеба, и все вместе пошли на электричку.

— Дед! Ну почему ты опять меня Лёнькой называешь? Сколько раз тебе можно говорить, что я – Лёшка, Алексей. А Лёнька – это совсем другое имя, Леонид значит. – Спросил Алешка, когда они уже подходили к вокзалу.

— А мне так больше нравится. – Засмеялся дедушка.

Каждый раз, когда Алешка на поезде подъезжал к Березовской, у него сильно стучало сердце. И в этот раз, не успели они отъехать от Фалтеево, еще не показалась родная деревня, лишь Алешка увидел из окна электрички знакомый лес, где всегда собирал грибы, сердце забилось так сильно, что было готово от радости выпрыгнуть наружу.

Березовский, родной воздух нельзя  было сравнить ни с каким другим. Такого воздуха, как казалось Алешке, не было больше нигде. Когда она разгрузились, Алешка прямо на платформе встал, закрыл глаза и с полминуты стоял, не двигаясь, просто вдыхая в себя чистейший родной воздух.

Дедушка немного отстал, и Алешка с родителями первыми зашли из переулка в улицу. Первомайская улица была самая зеленая.  Около каждого дома были посажаны либо тополя, либо вётлы. Кроны деревьев четной и нечетной стороны в вышине, казалось под самыми облаками, касались друг друга, образуя высокий зеленый коридор. Под ногами расстилался зеленый ковер из сочного клевера, посередине которого узкой серой лентой бежала тропинка. Начиная с июля, все это будет уже не таким ярким, трава выгорит на солнце, постепенно начнут желтеть и листья на деревьях, но сейчас, в конце мая, это выглядело просто неземным раем.

Около Катаевых, дом которых был третьим слева, сидел Бим – охотничий пес черно-белого окраса. Он пристально смотрел в начало улицы и не узнавал приезжих.

Алешке всегда хотелось иметь собаку, но Илья Федорович был против. Дедушка рассказывал, что где-то за год до рожденья Алешки, у них умер Тарзан, которому было лет восемнадцать. Все любили Тарзана, переживали, когда он сдох, а Илья Федорович всех больше. После случившегося, он вообще не хотел заводить собаку, но Алешка очень просил.

Четыре года назад дедушка уступил любимому и единственному внуку, но щенков в Березовской нигде не было. Лишь в начале августа, перед Алешкином отъездом в Микулинск, Сашка Басов, паренек с соседней улицы, живший напротив клуба, сказал, что в лесу несколько дней назад ощенилась бродячая охотничья Найда. Было восемь щенков, но уже пятерых из них разобрали. Осталось всего три, один из которых – кобелек. Алешка попросил Сашку принести его.

Щенок был совсем маленький, у него еще были закрыты глаза.

— Сашка! Отнеси его обратно к Найде, ему материнское молоко еще нужно. – Сказала тогда бабушка.

— Тетя Поль! Так и этого унесут, завтра же не будет! – Ответил Сашка.

Щенка, которого Алешка назвал Бимом, оставили. Бабушка поила его через соску коровьим молоком. Жил Бимка за печкой, в ящике. Через три дня он открыл глаза. Алешка души не чаял в новом друге. К концу месяца Алешка с Бимкой уже играли вместе. Как никогда в этот год не хотелось уезжать в Микулинск.

Каждую ночную смену  Илья Федорович, работавший кочегаром на хлебзаводе, в письмах подробно писал внуку про Бима – то, как он его галоши с крыльца на улицу утаскивал; то, как первый раз лаял на ворону, сидевшую на дереве и сглотнул слюну, когда она полетела; то, как в сентябре, в траве маленький Бимка увидел первый раз ёжика и наколол себе нос.

Сейчас Биму доходил четвертый год.

— Бим! Слепой что ль? Ерш твою медь, в пирамидон! – Вадим Степанович разразился своей любимой тирадой. Репин её придумал сам и говорил всегда. Она у него выражала все – и радость, и восторг, и разочарование, и удивление, и многое другое. Что означал весь этот каламбур, состоящий из названий рыбы, металла и лекарства, объяснить он, конечно же, не мог.

Услышав знакомый голос, Бим пулей полетел к ним навстречу.

— Бимка, хороший мой! – Алешка присел на корточки. Пес с большой радостью начал облизывать лицо молодому хозяину. После этого он лизнул руку Вадиму, Инне, помахал хвостом, показавшемуся из переулка Илье Федоровичу и снова принялся облизывать Алешкино лицо.

Напротив Катаевых на скамейке сидели женщина и однорукий мужчина.

— Добрый вечер! С приездом! – Крикнула женщина.

— Здравствуйте! Спасибо, тетя Дусь! – ответила Инна.

— На каникулы, Алеша? – спросила тетя Дуся.

— Нет, навсегда! – С радостью ответил Николушкин. Его настолько переполняли эмоции, что он не мог их скрывать. – У вас, Дмитрий Семенович, буду заканчивать девятый класс.

— Правильно, Алеша, – сказал мужчина. – Умные головы нам в школе всегда нужны.

Увидев их из окна, бабушка, выбежала на улицу и принялась всех целовать и обнимать, прямо около дома. Это была темноволосая, невысокая, худенькая женщина с прямым остреньким носиком и карими глазами.

— Смотри, Полинушка, кого я тебе привёз! – весело сказал Илья Федорович.

— Самых дорогих и бесценных гостей! – сказала Полина Петровна. – Ну, проходите в дом скорее, давайте

Вскоре пришла младшая сестра Полины, Носкова Вера с мужем Мишкой, следом прибежал Виталик, их сын, который был на два года старше Алешки.

Полина быстренько собрала на стол.

— Надо бы Михейкиных позвать. — Сказала Полина и посмотрела на племянника. – Виталик, ну-ка сбегай за Колькой с Шуркой. Скажи, чтобы шли. Только быстрее, все есть хотят, люди с дороги.

— Хорошо, тётя Поль! Я мигом! – Виталик хлопнул дверью.

И  Катаевы, и Носковы, и брат Полины Николай – все жили на одной Первомайской улице.

— Здорово были! — Через десять минут на пороге появился мужчина, лицом сильно  напоминающий Полину.

Полина с Николаем, по её же словам, были очень похожи на отца, Михейкина Петра Михайловича. Вера же была совсем другой – и полнее, и нос у неё был немного курносым, и глаза были серые и крупнее. Бабушка раньше говорила Алешке, что её младшая сестра  похожа на их мать, Степаниду Яковлевну, которая умерла, когда Вере было всего три годика.

Несмотря на то, что Илья Федорович, Вадим Степанович и Николай Петрович были между собой не родными по крови друг другу, они  были очень похожими – все среднего роста, худощавые, у каждого из них на голове была большая лысина.  Но лишь у Николая Петровича слева росла редкая, но длинная прядь волос, которую он постоянно перекидывал на правую сторону, прикрывая тем самым макушку. Заходя в дом Катаевых, он и сейчас проделал это своё любимое движение.

Следом за Николаем вошла его жена, Шура – высокая полная женщина.

После того, как все сели за стол, Александра Ивановна спросила:

— Ну как там, Инна, наши поживают? Давно их не видели?

— Почему давно? У Валентины вчера были, а Игорь нас сегодня на машине с нашими сумками до Средневолжска подвез, вам небольшой гостинец передали. – Ответила Инна. – А перед этим Алешка сегодня у них  утром был.

— Ну как, Ульянка, спала, наверное? – улыбнулась Шура, обращаясь к Алешке.

— Нет, тетя Шура, в девять уже не спала, а бегала. Мне очень обрадовалась. – Алешка стал рассказывать.

— Ух, моя лапочка! – проговорила, умиляясь, Шура. – Соскучилась, сил нет. Скорее уж бы приехали.

Николай Петрович тем временем обратился к Репину:

— А как с Игорем доехали до Средневолжска?

— Да ничего, в общем, неплохо. —   Ответил Вадим. – Лишь один раз на трассе заглохли, Игорь аварийку включил, мы с Алешкой вышли, толкнули немного, и дальше поехали. А так быстро, спасибо ему огромное.

Тем временем Илья Федорович и Мишка Носков немного захмелели. Вадим Степанович не пил совсем, Николай Петрович тоже не выпивал после перенесенного три года назад инфаркта, женщины только пригубили. Так что, по большому счету, бутылка им досталась лишь на двоих.

— А давайте споем что-нибудь? – предложил Илья Федорович.

— Только с твоими глухими ушами и петь! – усмехнулась Полина.

— А что я? – удивился Илья Федорович. – Я услышу. Давай, Полинушка, нашу любимую, а? Помнишь, как по молодости за тобой Васька-токарь бегал? Не забыла еще за сорок лет?

Все за столом засмеялись, поскольку эту историю слышали десятки раз от Ильи. Полина Петровна немного смутилась:

— Вот, посмотрите на него! Как выпьет, так и чушь начинает нести! Не было никогда никакого Васьки, сколько раз можно говорить! Сам ты это все придумал. Ну, запевай что ль, кузнец-молодец!

— Нет, Полинушка, ты запевай, голосок у тебя уж больно нежный, куриная моя головушка! А мы поможем. – Илья Федорович обнял жену за плечи. – Алешка! Принеси дяде Коле гармонь.

Алешка быстро сходил в переднюю за гармонью и передал её Михейкину.

— Спасибо, Леш! – Поблагодарил Николай Петрович.

Полина Петровна улыбнулась и потихонечку начала:

Вечер тихой песнею над рекой плывет,
Дальними зарницами светится завод,
Где-то поезд катится точками огня,
Где-то под рябинушкой парни ждут меня.

 

Все подхватили знакомую песню. Алешка сидел рядом с Виталиком, подпевал любимую песню деда и сиял от счастья.  Глядя на родные лица, он еще никак не мог поверить, что все плохое в его жизни уже позади, где-то далеко-далеко. А утренняя встреча с Димкой Коржевниковым, казалась ему, что была лет десять тому назад, не меньше. А может – и вовсе её не было…

Лишь гудки певучие смолкнут над водой,
Я иду к рябинушке тропкою крутой.
Треплет под кудрявою ветер без конца
Справа кудри токаря, слева — кузнеца.

 

3.

Лицом Инна была похожа на отца, но темненькая и невысокая, как мать, лишь на пару сантиметров выше её. Росла она всегда полненькой и упитанной девочкой, но после того, как она в пятнадцать лет поступила в техникум и стала жить в Средневолжске на частной квартире, питаясь, в основном, всухомятку, она похудела и стала еще больше фигурой напоминать Полину.

Она никогда не задумывалась, что роды могут быть неблагополучными. Все её знакомые, старшие подруги, выходили замуж, рожали детей без всяких осложнений.

Полина Петровна тоже к этому относилась легко, считала роды обычным для женщины делом. В её детство и молодость вообще бабы в поле рожали по пять-шесть детей каждая, и ничего. Это сейчас какие-то роддома придумали, бабок-повитух зачем-то врачами заменили.

Да и беременность никаких беспокойств не вызывала ни у матери, и ни у дочери. Лишь в начале срока у Инны был небольшой токсикоз, как у всех, а дальше вообще все было отлично. Правда, Витька Николушкин пил беспробудно, нервы мотал, но Инна за полтора года семейной жизни уже привыкла к этому и запои мужа близко к сердцу не принимала. Насколько это было возможно.

По сердцебиению малыша, начиная с седьмого месяца, Инне врачи, говорили, что будет обязательно мальчик, и не просто мальчик, а богатырь!

Утром восьмого мая, Инна почувствовала боль в животе, шла тридцать седьмая неделя.  Трезвый на удивление в канун праздника Витька, сбегал за фельдшером. Та пришла, осмотрела Инну, сказала, что ничего страшного, но, тем не менее, посоветовала ехать в Молокино.

В молокинском роддоме Инну осмотрел врач:

— Ну, Инна Ильинична, ждать осталось недолго. Уже завтра Вы станете мамой сыночка с богатырским сердцем.

— Как завтра? – Удивилась Инна. – Ведь еще три с половиной недели?

— Ну, это Вы так считаете, а он считает по-другому, — доктор с улыбкой показал на живот. —  Имя-то уже придумали?

— Да, Алеша. – Инна тоже заулыбалась, опустила глаза и погладила живот.

— Сейчас санитарка отведет Вас в палату, постарайтесь расслабиться и отдохнуть! Ни о чем не волнуйтесь, все будет хорошо.

Вежливый тон врача действовал на Инну успокаивающе.

Она попрощалась с матерью, попросила подвезти завтра недостающие вещи. Фельдшер и Полина Петровна пошли на поезд.

В палате, куда положили Инну, никого не было. В половине седьмого вечера ей принесли ужин.

Часов в девять боль усилилась, а к половине десятого стала невыносимой.

— Сестра! Подойдите, пожалуйста! – Крикнула Инна.

Её никто не услышал. Через пять минут Инна опять крикнула, и снова тишина.

Превознемогая боль, она села на кровати. С большим трудом, минут через десять, Инна, забыв накинуть халат, в одной ночной рубашке вышла в коридор. Каждый шаг отдавался острой болью. На посту, за столом дежурной медсестры никого не было. От разочарования и боли из глаз брызнули слезы.

— Хоть кто-нибудь… Помогите! Умираю! – Стоять уже не было сил. Она опустилась на четвереньки и поползла по коридору, стуча во все двери. Было ощущение, что вообще в роддоме все вымерли. Половина дверей были закрытыми, другая половина – палаты – совершенно пустыми.

Инна потеряла счет времени. Ей казалось, что она несколько раз падала без сознания, потом приходила в себя, опять поднималась на четвереньки с холодного пола и продолжала ползти. Позади её оставались лужи воды.

Из последней двери пробивался луч света. Толкнув рукой дверь, Инна увидела на кушетках напротив друг друга двух спящих женщин в белых халатах. Посередине стояли соединенными два стула, на которых были пустая бутылка из-под водки, две стопки, тарелка с кусками селедки и хлеба, а также пепельница с окурками.

— Помогите, пожалуйста! – из последних сил крикнула роженица.

— Чё надо? Ну-ка иди в палату! — Заплетающимся языком сквозь сон пробурчала одна из них. – Всё, не мешай!

Но Инна всего этого уже не слышала – она была в обмороке.

 

Когда она открыла глаза, в палате было светло. Живот уже не болел.

— Как Вы себя чувствуете, Инна? – Над ней склонился вчерашний врач.

Смысл вопроса до неё не доходил, все было как в тумане. От слабости она снова закрыла глаза. Как во сне, непонятно откуда долетали обрывки фраз: «Нет сердцебиения… Возможно асфиксия… Срочно готовьте операционную… Понадобится стимуляция…», но что они означали и к кому относились, Инна не понимала.

Второй раз Инна очнулась уже в операционной. Она видела, как девушка в белом халате поставила на пол небольшой металлический тазик с чем-то синеньким и скользким.

«Как тихо, – подумала Инна, к которой возвращалось сознание. – А где Алеша? Почему он не плачет?»  Она хотела спросить об этом девушку, но сил не было. Сил не было ни на что – ни плакать, ни думать, ни переживать.

Где-то из радиоприемника доносился голос Лещенко, который пел про радость со слезами на глазах.

Через минуту в операционную вошел все тот же врач:

— Я вот что подумал, Светочка, пока курил – может все-таки попробовать сделать искусственное дыхание? – он обратился к девушке.

— Вам виднее, Евгений Валентинович, — ответила девушка, — но прошло-то ведь уже более двадцати минут. А сколько он еще в утробе был без кислорода?

— Знаешь, Светочка, какое вчера сердцебиение было. Я никогда такого не слышал! Вдруг выживет. А то там объяснительными замучают, — он показал пальцем в потолок.

Не вымыв  даже руки и не прополоскав рот после перекура, врач небрежно поднял с пола тазик, поставил его на стол, встал спиной к Инне и начал что-то делать.

А детского плача так и не было. Вместо него, через три минуты Инна услышала раздирающий материнское сердце мучительный стон, не свойственный маленькому человечку:

— У-гхы…

 

4.

Гости разошлись в половине двенадцатого. Конечно, по-хорошему, следовало бы сходить в баню и ополоснуться после дороги, но сил уже для этого не было. Уставший, но счастливый Алешка с большим удовольствием лег на свою любимую с детства кровать с деревянными спинками и моментально уснул.

В девять часов утра подъехал на мотоцикле Виталик:

— Ну что, Николка, поедем на рыбалку, как вчера договаривались?

— Обязательно, Носок! – засмеялся Алешка и немного задел Виталика за плечо.

Инна готовила у плиты завтрак.

— Виталик, а почему там рано? —  спросила она. – Алешка еще не позавтракал.

— А я его и не тороплю. Пусть не спеша ест, а я пока червей накопаю.

— А сам-то будешь с нами?

— Нет, спасибо, я уже. – Ответил Виталик и вышел на улицу.

Перед тем как уехать, Виталик спросил Репина:

— Вадим Степаныч, может и ты с нами? У меня третья удочка с собой.

Вадим усмехнулся.

— Нет, ребята, вы давайте без меня. Рыбалка – это не моё. А когда грибочки пойдут в конце лета – вот тогда я первый!

— Вы за школу? – спросила Инна.

— Инна, ну за какую школу, ты что? – сказал Виталик. – Где ты за школой рыбу видела? Тут, то белье полощут, то дети кричат. Вверх, по Хмельному, конечно же.  А перед этим Алешку по поселку покатаю.

— А ты пилотку не забыл? – спросила Полина внука.

— Какую пилотку? – не понял сначала Алешка, но через секунду все громко рассмеялись.

Когда Алешке было лет шесть, они с Виталиком ходили на рыбалку на пруд около Носковых. Один раз они очень сильно разругались между собой из-за какого-то детского пустяка, как это бывает. Алешка от злости сломал у Виталика удочки, а Виталик сорвал с Алешкиной головы новую пилотку и закинул её на середину пруда. Конечно же, и тому, и другому, дома попало, но Виталику сильнее, так как он был старше. И Алешка этому был рад.

Илья Федорович тогда еле-еле багром от колодца выловил пилотку.

 

Станцию Березовскую на две части делила железная дорога. Южная часть, в которой жили Катаевы, была меньше северной раза в два. Эту часть, в свою очередь, опять-таки на две другие половины, разделяла широкая Песчаная улица, помимо обычных домов жителей в середине которой находились библиотека (старое здание школы), клуб и, у самого леса – лесничество. Называлась она так от того, что на ней почти не было зелени – ни деревьев, ни травы, только один песок с накатанными грузовыми машинами колеями в разные стороны. Если встать спиной к железной дороге и смотреть на лесничество, то Первомайская улица будет второй переулок справа.

Все остальные «социально-значимые объекты» — магазин, почта, детский садик, медпункт, телевышка, вокзал, водонапорная башня, кладбище – все располагалось в северной части. Там же, у восточной околицы, стоял трехэтажный четырехподъездный кирпичный дом, в котором жила «местная интеллигенция» — учителя, работники детского сада, почты и медпункта, мастера с железной дороги, техники леса. Этот дом, построенный в пятидесятых годах, назывался Красным. Такое название среди односельчан он получил изначально из-за цвета кирпича. Но потом, кто-то пошутил на тему, что добрая половина его жителей –– состояли в партии. И Красный дом от этого стал еще «краснее».  Отапливала его котельная, работающая на угле.

Извилиха брала свое начало километрах в двадцати южнее Березовской. Её исток находился на бугристой местности, которая звалась Хмельным Взгорьем. И то, и другое название неслучайны.

Почти что до самого поселка, речка текла, меняя свое направление каждые метров триста, виляя, то влево, то вправо. Если посмотреть на неё с вертолета в ясный день, когда водная гладь рябила на солнце, то её можно было бы сравнить с огромной медянкой, ползущей по буграм среди березовой рощи.

Понятно, что и русло, и холмистые её берега также не отличались своей прямолинейностью,  из-за чего взгорье называлось Хмельным.

Метров за пятьсот до поселка Извилиха постепенно уходила вправо и полукругом огибала немного возвышающуюся юго-восточную околицу.  Именно там, на бугре, среди берез, в восьмидесятом году, была построена новая двухэтажная школа. По сравнению с успевшим обветшать за эти годы Красным домом, школа выглядела красавицей!

Еще метров через сто пятьдесят, речка опять уходила вправо и, опять-таки, постоянно меняя своё направление, текла параллельно железной дороги на восток, где и впадала в Свекору под Луковцевым. А та – впадала в Волгу.

Ширина Извилихи была небольшой, лишь в некоторых местах она достигала метров пятнадцати.

Мчась на мотоцикле с Виталием по левому берегу Извилихи, вдыхая свежий воздух, Алешка не мог отвести глаз от окружающей его красоты. Туман уже почти что рассеялся, и лишь небольшая дымка бережно укрывала собой речку, как светло-серое покрывало, сотканное из нежнейшей паутинки. Проезжая мимо заливных лугов, Алешка уже мечтал, как через месяц с небольшим они пойдут с дедушкой на сенокос.

Рыбы в тот день они поймали немного – после двенадцати часов подул сильный ветер, похолодало, клева не было. Видимо, менялась погода.

Алешка поймал четыре плотвички, да штук восемь карасей. Улов Виталия был немногим больше.

 

Погода действительно менялась, в ночь на первое июня передавали заморозки местами – до минус двух.

Вечером с работы приехал Илья Федорович. Полина Петровна, подойдя к дедушке, сказала прямо в ухо:

— Отец! – Бабушка много лет уже его так называла, с тех пор, как родилась Инна. – Заморозки обещают. Может нам навоз задымить? Огурцы-то я пленкой покрыла, а все остальное жалко – и сливы вон как цветут, и картошка ровно только что взошла.

— Возьмем да и задымим. Что нам стоит дом построить. – Шутливо сказал Илья Федорович. И обратившись к внуку, спросил, — Лёнька! Поможешь мне?

— Конечно, дедушка, помогу. – Радостно отозвался Алешка. – А как это – навоз задымить, зачем? Что-то я не припомню такого.

— Одевай куртку, пошли покажу.

Вадиму Степановичу, который этого никогда не видел, тоже стало интересно, что же это за процесс такой, и они все втроем, пошли на огород.

Выйдя на улицу, Илья Федорович сказал, присаживаясь на крыльцо:

— Закуривай, Степаныч! Сначала я вам расскажу, что это такое, раз вы никогда не видели. Да я и сам забыл, лет десять, наверное, уже делать не приходилось. Молодец Полина вспомнила.

Из рассказа дедушки Алешка понял, что если с земли к верху будет подниматься дым, то мороз под утро на растения не «осядет». Самое главное – должно быть много дыма без огня, поскольку оставлять огонь на ночь без присмотра небезопасно. Для такого медленного тления лучше всего подходит навоз, перемешанный с сеном, – именно такой, который убирают каждый день из-под коровы.

Пока дедушка со Степанычем раскладывали маленькие кучки в бороздах между картошкой, Алешка наносил ведром навоз в сад, и разложил его между деревьями. Яблонь в Березовской не было ни у кого, так как из-за особенностей почвы и очень близкой воды, они погибали через пять-шесть лет. По молодости, по рассказам дедушки, они неоднократно пытались сажать яблони, но всегда безуспешно. Сейчас в саду у них росли сливы, вишни, терновник и смородина.

После того, как подожгли все кучки, столбы белого густого дыма клубнями повалили вверх. Языков пламени нигде не было видно.

— Ну вот, мужики, спасибо, дело сделано. – Сказал Илья Федорович. – Пусть дымят потихоньку всю ночь. Посмотрим завтра утром на результат.

Выйдя утром на огород, Алешка заметил, что кучки еще немного дымили. Картошка была зеленой, деревья стояли белыми от цвета. Посмотрев через прясло на огород соседей, он увидел кое-где на картошке черные листики, прихваченные морозом.

 

5.

 Преступление осталось безнаказанным. Инна не могла, да и не хотела снова переживать весь этот кошмар. При одной только мысли о том, что ей придется подробно рассказывать и описывать все события той ужасной ночи, которую хотелось скорей забыть, становилось плохо. Да и какой в этом толк? Все равно свидетелей нет, она ничего доказать не сможет. И Алешенька от этого здоровей не станет. Для него лучше, если мама будет постоянно находиться дома, рядом, а не пропадать в прокуратуре и суде.

То, что с ребенком не все в порядке, стало понятно с первых дней. Из-за спазмов в горле и нарушения глотательного рефлекса, Алеша постоянно захлебывался молоком, переставал дышать и начинал синеть.

Практически после каждого глотка, Полина Петровна быстро забирала его от груди дочери, перевертывала на своей левой ладони на животик, а правой легонько ударяла по спинке. Она всегда очень боялась, что у неё в следующий раз может не получиться, и он умрет у неё на руках.

Надо ли говорить о том, что такие кормления и для матери, и для бабушки были огромным потрясением и уносили много здоровья, особенно ночные, после которых ни та, ни другая не смыкали до утра глаз?

Витька продолжал беспробудно пить. Трагедия, которая произошла с женой и сыном, его не касалась. Ко всему происходящему он относился безучастно. Николушкин никогда не брал на руки сына, если тот плакал в кроватке, а Инна в то время занималась домашними делами.

После свадьбы Катаевы купили им дом у соседей на Первомайской улице. Из-за боязни ночных кормлений, Инна постоянно с Алешкой уходила ночевать к матери, что Витьку сильно раздражало.

— Ну, помоги же мне тогда, когда я его днем кормлю, хоть раз! Возьми его на руки, по спинке постучи, как я или мать, когда Алешенька захлебывается. Ты отец или нет!? – возмущалась Инна.

— Я не умею. – Коротко бросал Николушкин.

(А ведь предупреждал её отец, когда она собиралась замуж, предупреждал!

— Подумай, Инка, хорошо подумай! Хуже Николушкиных в Березовской никого нет. — Говорил тогда Илья Федорович. – Пьяницы и лентяи. Я тоже выпить люблю, я не хвалю себя, но зато потом работаю, как вол, и моя бригада сто пятнадцать процентов плана дает. А Николушкины – не такие. И отец, и братья Витьки – все хотят от работы отлынить, я знаю, приходилось сталкиваться с ними не раз.

— Что за глупости, пап. – С легкостью отвечала Инна. – Я скажу – и он пить не будет, скажу – и все будет делать. Он меня любит и все для меня сделает.

— Ну, ну. – Усмехнулся Катаев. – Посмотрим…

— Не лезь не в своё дело! – Вмешалась в разговор Полина Петровна. – И не пугай её. Все хорошо будет.

— А я и не боюсь, я знаю. – Беззаботно засмеялась Инна).

Не видя никакого будущего от такой жизни, когда Алешеньке исполнилось полгода, Инна разошлась с Николушкиным, а Катаевы продали дом.

В восемь месяцев Инне первый раз дали направление в областную детскую больницу. Именно в Средневолжске и поставили Алешеньке диагноз «детский церебральный паралич». О ДЦП Инна слышала впервые и не представляла, что это такое, с чем ей предстоит столкнуться. Молодой матери объяснили, что в результате асфиксии (кислородного голодания) часть мозга, а точнее – часть клеток мозжечка, отвечающего за координацию движений, отмерли. Также ей сказали, что интеллект мальчика сохранен полностью. Но, тем не менее, для улучшения кровообращения мозга мальчику приписали пить аминалон.

То, что интеллект сохранен, сомнений ни у кого не было – Алешенька в год по памяти рассказывал сказки про Колобка и Курочку Рябу.

А вот в физическом развитии он сильно отставал от своих сверстников. Сидеть Алеша начал около года, стоять в год и три, а свои первые неустойчивые шаги он сделал в год и десять месяцев.

Алешенька ходил очень плохо, постоянно падал. Руки у мальчика сильно дрожали.

После декрета Инна вернулась на работе на своё место – диспетчером на подстанцию в Молокино, где работала по сменам с Шурой Михейкиной. Все свободное время Инна посвящала Алеше – делала ему массаж, гимнастику, играла с ним в мячик, заставляла его ловить, но у него это получалось плохо. Инна купила мозаику для развития моторики, но из-за дрожания (гиперкинезов) рук, мозаику собирать Алеша не мог совсем.

Когда Алеше исполнилось три годика, Инна узнала, что на Украине, в Полтавской области живет костоправ Касьян, который просто творит чудеса.

Через месяц после этого, Инна с Алешей поехали в Кобеляки, с пересадкой в Москве. Касьян принимал на дому, очередь к нему, как писали в газете, нужно было занимать с ночи. Приехав сразу к его дому с вокзала на такси в половине пятого утра, Инна уже увидела очередь человек в двадцать. Она заняла очередь, села на сумку с вещами, положила Алешу на руки, и тот сразу же заснул.

Прием начался с половины восьмого.  Минут через пятнадцать после этого, Инна услышала в начале очереди женский плач:

— Ой, люди добрые, посмотрите! Сыночек-то мой на ножках стоит! Доброго вам всем здоровья! Никогда не забудем Вас, Николай Андреевич, за то, что Вы сделали! Век буду за Вас Богу молиться!

Через толпу Инне все-таки удалось увидеть мальчика лет двенадцати, который стоял около инвалидной коляски, несмело делал первые шаги, держась за неё, и улыбался. За руку его поддерживала мама, все еще не веря своим глазам.

После того, что она увидела, в душе у Инны появилась надежда на скорое выздоровление сына.

С замиранием сердца, около девяти часов она с Алешей вошла в маленькую, прокуренную комнатку. Николай Андреевич сидел за столом, на котором, кроме пепельницы, ничего не было.

— Разденьте ребенка до пояса. – Резко сказал Касьян.

Инна раздела Алешу и поднесла мальчика к доктору. Касьян двумя пальцами провел Алеше по позвоночнику от самой головы до копчика.

— С позвоночником – все в порядке, никаких смещений нет. Это ДЦП, а не спинномозговая травма. ДЦП я не занимаюсь. Следующий! – Все в той же резкой и не многословной манере проговорил Касьян.

Не солоно хлебавши, Инна с Алешкой вернулись в Березовскую.

 

Бессонные ночи и переживания не прошли бесследно для Полины Петровны, у которой случился инфаркт, вскоре после того, как Инна с Алешкой вернулись из Кобеляк. Кроме того, почти сразу после инфаркта у Полины Петровны открылась старая зарубцевавшаяся  язва желудка. Шансов на выздоровление было очень мало.

— Бабушка! Что с тобой случилось? – Спрашивал трехлетний Алеша, когда они с мамой приехали к Полине в молокинскую больницу.

Когда Полина Петровна лежала в больнице, Илья Федорович сильно запил, как он объяснял, «с горя». Вера и Михейкин Николай пытались образумить зятя, доказывали ему, что сейчас не время пить, надо помогать дочери и внуку, не волновать Полину, но Катаев никого не слушал.

Инна поняла, если не дай Бог что-то случится с матерью, ей будет невыносимо тяжело жить дальше в сельском доме с ребенком-инвалидом и отцом-пьяницей.

Слава Богу, Полина выжила, и через месяц её выписали.

В то время, на севере области, за Средневолжском, строили новый биохимический завод, а в трех километрах от него – строился новый поселок Микулинск. Со всей области в Микулинск съезжались молодые специалисты, которых через два-три года обещали обеспечить благоустроенными квартирами. С Березовской тогда уехали работать на новый завод человек семь. Собиралась туда уезжать и Валентина Михейкина – старшая дочь Николая Петровича, ровесница Инны.

Валентина была не замужем и без детей. В своё время они с Инной вместе после восьмого класса закончили в Средневолжске приборостроительный техникум и получили дипломы с мужской профессией – электрослесарь контрольно-измерительных приборов. Данная специальность на Микулинском биохимическом заводе также была востребована.

Один раз вечером, Полина Петровна сказала:

— Я думаю, Инна, что тебе вместе с Валей нужно уезжать в Микулинск и зарабатывать квартиру.

— Мама, да что ты такое говоришь? – возразила Инна. – А Алешка как же? В детсад его никто не примет, да я и сама его туда не отдам никогда. А у тебя очень плохое здоровье, чтобы его здесь оставить. Тебе после инфаркта покой нужен. Нет, я никуда не поеду, не выдумывай!

— Мать права, Инна, — поддержала Полину Вера. – Тебе нужна квартира. Здесь, на подстанции, ты её никогда не заработаешь. А за Алешку не беспокойся, я буду помогать. Утром он будет спать часов до десяти, а полпервого я уже приезжаю с работы и буду забирать его к себе до вечера, будут с Виталиком у меня играть, а Полина отдыхать будет этим временем.

Вера работала уборщицей в столярном цеху на Сталеплавильном заводе в Молокино и работала до обеда. Инна поняла, что мать с Верой на эту тему уже успели поговорить до неё.

— Нет, Вера, я все равно так не могу, — Инна покачала головой.

— А если, не дай Бог, у меня будет второй инфаркт и уже смертельный? – сказала Полина. – Ты останешься без жилья, отец женится, и что тогда? Во что превратится твоя с Алешкой жизнь? Уезжай с Валькой, пока не поздно. Обо мне не беспокойся, Вера поможет.

И Инна уехала. Две недели они с Валей пожили у земляков, которые уехали раньше их, а потом им дали каждой по комнате в общежитии и поставили на очередь на квартиры. А после армии через семь лет туда же приехал со своей женой Машей и Игорь – младший брат Валентины. Ульянка родилась уже там, в Микулинске.

А у Алешки началась новая жизнь. С утра к ним прибегал Виталик, а в час они вместе с Верой уходили к Носковым. Днем Алешка не спал, поскольку высыпался утром.

Практически каждый день после школы к ним приходил еще двоюродный братишка Виталика, Костя Никитин, — сын Антонины, старшей сестры Михаила. Косте было десять лет, он учился в третьем классе.

Все вместе они играли в крестики-нолики, морской бой, солдатики, выжигали на фанерках, которые с работы привозила Вера. Алешка плохо держал ручку, почти не умел рисовать, но худо-бедно все же играл с мальчишками. Ему очень нравилось картофельное пюре с подливой, которою Вера готовила из томатной пасты с добавлением  муки. А еще Алешка очень любил эклеры и полишки, которые Вера привозила мальчишкам с работы.

Через два года Виталик пошёл в школу. До обеда Алешка сидел с бабушкой вдвоем, а после обеда все шло по обычному сценарию. Когда Виталик с Костей делали уроки, Алешка о чем-нибудь разговаривал на кухне с тетей Верой, а потом все опять беззаботно и весело играли до самого вечера.

В шесть часов приезжал с работы Михаил. Поздоровавшись с дядей Мишей, Костя собирался домой. К шести также приходила Полина за Алешкой, но уходить от Носковых ему не хотелось, несмотря на то, что на одном поезде с Михаилом, приезжал и дедушка, который за день скучал по внуку. Алешка также очень скучал по дедушке и любил его, но у  Носковых было веселее. Очень часто, после того, как Вера кормила ужином мужа, они с Виталиком все вместе шли к Катаевым. В темной комнате на импровизированном из простыни экране на стене, Виталик по вечерам крутил диафильмы, которые Алешке очень нравились.  Диапроектор мальчишкам купила Инна.

Каждое лето на улицу из Средневолжска к своим бабушкам и дедушкам приезжали Алешкины сверстники – Сашка Микин и Денис Сливченко. Также из Архангельска приезжал Феликс Серегин, который был на два года старше их. Алешка был общительным, ему всегда хотелось поиграть с ребятами. Дети открыто не смеялись над Алешкой, неохотно принимали его играть с собой ненадолго (видимо, их бабушки просили об этом), но вскоре убегали куда-нибудь подальше от него, поскольку, например, в догонялки или в войну, когда нужно было лазить по срубам, с Алешкой играть было совсем неинтересно. Алешка обижался и переживал из-за этого.

Больше всего ему нравился Феликс. Феликс всегда приезжал в начале мая, а когда уже пошел в школу, то последний месяц доучивался в Березовской. Где-то до середины июня, Алешка и Феликс постоянно были вместе, играли, ходили на рыбалку, на пруд за Носковых. Маленькому Алешке тогда было невдомек, что Серегин с ним так хорошо играет лишь, пока не было других ребят – ни Сашки, ни Дениса. Алешка просто радовался, был счастлив и не о чем не думал.

Сашка Микин был тоже хорошим простым мальчишкой, и даже когда они играли втроем, Сашка с Феликсом никогда не отшибали Алешку.

Денис же был по характеру совершенно другим. Когда он приезжал, то постоянно шептался с Микиным и Серегиным, и тогда в отношениях ребят происходил разлад. Денис то якобы случайно попадал Алешке мячом в лицо, предварительно измазанным в курином помете; то не давал Алешке поиграть в свои машинки, которые привозил, то еще что-нибудь. С приездом Сливченко, Сашка и Феликс также начинали относиться к Алешке по-другому.

А когда ребята подросли, то стали часто уезжать на велосипедах на другие улицы, на Извилиху. С ними Алешку бабушка  не пускала. И классу к четвертому «дружба» если можно было так назвать отношения Алешки со уличными детьми, сошла на нет.

Алешке очень нравилось, когда вся родня собиралась вместе. А это было достаточно часто, особенно осенью и в начале зимы. И Катаевы, и Носковы, и Михейкины – все держали коров, телят, поросят. Начиная где-то с конца октября, каждый выходной кто-то один закалывал либо теленка, либо поросенка. Дедушка, Михаил и Николай всегда помогали в этом друг другу. А вечером обязательно вся  родня собиралась за большим столом на жаркое – тушеное в русской печи мясо с картошкой. Было весело, потом все пели деревенские песни, которые Алешка очень любил, дядя Коля играл на гармошке. Пили немного, в основном лишь дедушка и Михаил Носков.

Совсем по-другому Алешка чувствовал себя у Ященковых – соседей Катаевых, которые Полину и Илью также приглашали на застолья, а бабушка всегда Алешку брала с собой. Хотя он и был еще маленьким, но понимал, что тетя Зина Ященкова пьет очень много. Несколько раз пьяная Зинка прибегала к Катаевым прятаться от своего мужа Женьки, один раз – с пробитой головой, вся в крови. Алешке тогда было очень страшно.

— Бабушка, давай больше не будем ходить к Ященковым, — просил Алешка. – Мне тетя Зина не нравится.

— Алешенька! А ты просто не обращай на неё внимания. – Успокаивала Полина Петровна внука. – Ты же видишь, что я не пью, а с соседями нужно дружить, как я могу не пойти, если они приглашают нас?

— А можно я тогда к Носковым буду уходить, когда вы с дедушкой к ним пойдете?

— Конечно, можно, — улыбалась бабушка. – Я тебя туда силком не зову.

Несмотря на мелкие неприятности, подобные Денису Сливченко и Ященковым, эти пять лет до Микулинска (а Алешка пошел в школу не с семи, а с восьми лет), для него были самыми счастливыми воспоминаниями детства.

 

Инна приезжала каждую неделю, ночью с пятницы на субботу, а в воскресенье днем уезжала. Полина с Верой просили её хоть раз в месяц делать себе выходной, оставаться в Микулинске, но та не могла. Каждый раз, она привозила по две сумки с продуктами и разным дефицитом (детскими вещами, одеждой, игрушками, сигаретами для отца и Михаила), купленным по пути в Средневолжске. Вторую сумку она отдавала Вере. Разницы между матерью и Верой, Алешкой и Виталиком, она не делала – Катаевы и Носковы жили одной семьей.

 

6.

— Независимость! Кому она только понадобилась эта независимость и от кого? – Возмущался Катаев, когда двенадцатого июня, они шли из клуба с выборов первого Президента России. – Нет, Степаныч, нутром чую, что все только начинается. Скоро такое будет!

— Да что ты, Илья Федорович, все в порядке будет. Скоро новый союзный договор подпишут, и все будет, как раньше. —  Отвечал зять.

— Нет, Степаныч, не подпишут. И как раньше уже ничего не будет. Вот увидишь!

— Это почему же? – поинтересовался Вадим.

Илья Федорович остановился:

— А ты посмотри внимательно, что вокруг делается? Прибалтика с Грузией уж целый год бунтуют, в Приднестровье, в Молдавии все кипит,  у нас уже Независимость, свой Президент. Ну и зачем им Союз? Что-то нехорошее назревает, вот помяни моё слово.

Около дома они сели на лавочку, закурили. Увидев дедушку с отчимом около дома, к ним вышел Алешка, сел рядом.

— Одно радует, что шестую статью отменили и этим коммунистам по шапке дали. – Продолжал дедушка.

— А за что ты их так не любишь? – Спросил Алешка.

— За что? А вот слушай за что. Березовская наша всю жизнь болтается между небом и землёй. Колхоза, как в других деревнях, у нас нет, никакой другой работы тоже нет, кроме лесничества. Приходится всем работать на МСЗ. А в Молокине, нас, деревенских, не любят. Я сорок лет проработал на заводе, из них – двадцать пять в горячем кузнечнопрессовом цеху кузнецом. Здоровье все там оставил, слух потерял. Пришел один раз к начальнику цеха и говорю: «Я за все эти годы ни разу к Вам не обращался. На очереди на квартиру я у Вас не стоял, у меня свой дом, путевками и материальной помощью никогда не пользовался. А сейчас у меня крыша прохудилась. Выпишите мне, пожалуйста, железа дом покрыть». «Нет, — отвечает, — Федрыч, не положено». Для городских, значит, квартиры положены, а мне на Сталеплавильном двадцать листов железа на дом не положено.

Дедушка затушил сигарету, затоптал окурок.

— А сенокос? Это сейчас, когда я в кочегарку на хлебзавод ушел, проще стало с отпуском летом. А раньше лет пятнадцать подряд отпуск мне давали по графику в сентябре. И ты хоть умри, доказывая, что у тебя корова и сенокос. Пока все толстозады  не съездят на юг, к морю, Федрыч отпуск не получит!

— А как же тогда косили? – Спросил Вадим.

— Из-под работы, вот как! Приедешь со смены в шесть вечера, поешь, огород польешь, и часов в девять отправляюсь на Хмельное, а до них – семь километров, вы знаете, поскольку поблизости все хорошие луга лесники позабирали. Бывает вместе с Полиной в ночь уходили. А корову вечером Инка встречала, убирали её вместе с Веркой. Ночи короткие были, часов до двух покосишь, а там к пяти на поезд приходишь и на работу опять. А Полина еще днем сходит, бывало, поворошить его. И так целый месяц, учитывая, что до брежневской конституции семьдесят седьмого года и субботы все были рабочие. А по воскресеньям сено домой возили, если погода позволяла, да машины свободные были. И так весь июль.

— Дедушка, а когда ты спал? – удивлялся Алешка.

— В поезде! Сорок минут утром, когда на работу еду, а сорок, когда обратно.

— Да, ерш твою медь, Илья Федорович, доставалось Вам. – Проговорил Репин.

— Вот-вот. А эти красные сволочи брюхо на солнышке калили, — Илья Федорович от того, что воспоминания были нелегкими для него, вынул вторую сигарету. – А один раз весь июль по  выходным свободных машин не было, а на Ильин день, второго августа, шофер сам пришел, поехали, мол, Федрыч, а то опять следующее воскресенье все забито. Уж больно праздник грозный, страшно работать, тем более – именины у меня. Нет, говорю, не поеду, боюсь. Сидим, с Трофимом, с шофером значит, курим, ага. Полина выходит. Говорю, мать вот так и так, что делать – не знаю. А Полина посоветовала ехать от безвыходного положения  – на следующий день опять мне на работу, а там вдруг задождит. Те, кто в отпуске, могли и в понедельник съездить за сеном, а я – нет.  Помолились с Полиной и поехали. Приезжаем с сеном домой под вечер, а нашу корову поездом зарезало… Сено привезли, а есть-то не кому. И такое было…

— Ну и как же, дедушка? – У Алешки заблестели глаза.

— Как-как, другую осенью купили, без кормилицы не проживешь… А ты говоришь, Лёнька, коммунисты. Я их видеть не могу! Или помню, как в бригаде работали. Один с похмелья, второй делает вид, что спина болит, у третьего еще какая-нибудь причина, а Катаев работает, как вол и дает план за всю бригаду сто десять процентов. А зарплату все поровну получаем. И это называлось социализмом, равенством и справедливостью! О как!

Дедушка начал с лавочки вставать:

— Ладно, мужики, поболтали и хватит. Лучше дела делать, а то противно от этих воспоминаний, затошнило даже. – И пошел в ворота.

 

Инна с Вадимом ушли на молокинский рынок за продуктами, а Алешка остался около вокзала, купил в киоске батарейки для фонарика, газету с кроссвордом и уже собирался идти в вокзал. Вдруг его сзади окрикнул детский голос:

— Мальчик, а мальчик, дай, пожалуйста, на хлебушек!

Алешка оглянулся. Рядом с ним стояли мальчик и девочка лет по шесть. Мальчик был чуть повыше, на нем была старая рубашка с рваными локтями. Девочка была одета в старенькое серенькое застиранное платье, рваные сандалии, на коленках были ссадины, белые засаленные волосы лоснились.

— У нас мама умерла, папка пьет, есть нечего! Дай на булочку, пожалуйста! – Просила девочка. Мальчик стоял молча.

— Нет у меня, — резко бросил Алешка, — идите отсюда!

— Ну, подай, мальчик. – Не унималась маленькая девочка.

— Если вы сейчас же не уйдете, я милицию позову. – Сухо сказал Алешка.

Девочка посмотрела на него укоряющим взглядом:

— Зря ты так, мальчик! Может я – Судьба твоя, а ты гонишь меня! Смотри, не пожалел бы потом!

— Чего? А ну вон отсюда, — цыкнул Алешка, — Иш ты, какая наглая!

Дети отбежали, но девочка опять остановилась и посмотрела на Николушкина каким-то странным взглядом.

Алешка открыл глаза.

«Ну и приснится же всякая ерунда, — думал он про себя лежа. – И почему я был во сне таким жадным и грубым? Я же всегда милостыню подаю».

До обеда Алешка ходил под впечатлением этого сна, а потом, за делами, его забыл.

 

Через три недели Игорь прислал заказным письмом трудовые книжки. Инне с Вадимом хотелось избежать на работе вопросов, почему они уезжают. Не рассказывать же каждому Алешкины проблемы в школе. Поэтому, когда Игорь их провожал, они написали заявления на расчет и отдали их ему.

А еще через неделю Репин устроился слесарем на Молокинский Сталеплавильный завод.  Инна решила этот год, пока Алешка заканчивает девятый класс, не работать, а заниматься обменом квартиры.

 

7.

Васька с матерью в начале войны приехал из Белоруссии, и сразу подружился со своим новым одноклассником Димкой. Класса до шестого они оба учились хорошо, а лет в тринадцать Димку как будто подменили:  скатился на тройки, стал прогуливать уроки и покуривать.

Васька пытался образумить товарища:

— Митя, что с тобой? – спрашивал он. – Что происходит? Я тебя просто не узнаю. Прекращай валять дурака.

— Васька! — отшучивался Димка. – Вот ты подумай сам: если все будут учиться хорошо и поступать в институты, кто же тогда руками работать будет? Нашему государству и рабочие тоже нужны.

— Ну, ты даешь, Митяй, загнул! – удивился Васька. – Пусть работают те, у кого способностей нет к учебе. Не с твоими мозгами так рассуждать. А как же наша мечта, педагогический? Или ты на сталеплавильном собираешься работать?

По сути, Димка был даже способнее, чем его друг, схватывал все на лету. Особенно ему хорошо давались точные науки – математика и физика.

— А что, на заводе работать тоже неплохо…

Когда они заканчивали восьмой класс, как-то в начале июня, Димка подбежал к дому Васьки и громко свистнул, вызывая друга.

— Чего тебе? – Васька открыл окно.

— Собирайся скорее, сегодня вагон-клуб приехал, новый фильм привезли, «Встреча на Эльбе», с Орловой.

— Димка, какой фильм, ты чего? Завтра же экзамен, сочинение. – Василий с недоумением посмотрел на него.

— Да ладно тебе, Вась, — Димка стал уговаривать друга, — вся ночь впереди, выучим. Отвлекись часика на два. Потом лучше усваиваться будет.

— Нет, Митька, я не пойду. И ты лучше бы домой шел. – Вася закрыл окно.

— А фильм-то – исторический, между прочим, великий ты наш историк! – Крикнул Димка с легкой иронией  уже в закрытое окно. — Ну и как хочешь, — и, развернувшись, пошел в кино один.

За сочинение Васька получил пятерку, а Димка — четверку. Экзамен по математике сдали наоборот – Димка  на отлично, а вот Васька на четверку.

К сентябрю их матери сняли мальчишкам в райцентре одну на двоих квартиру. Вася пошел учиться в девятый класс, а Дима поступил в профессионально-техническое училище, на электромонтёра.

 

Алла родилась в Сталинграде. Во время эвакуации вверх по Волге, летом сорок второго, они с мамой и старшим братиком  попали под бомбежку. Выжила тогда только Аллочка, которая вскоре после этого попала в Средневолжский детский дом.

В декабре того же, сорок второго года, при защите родного города, погиб и её отец, рядовой Красной армии Михаил Кочетков.

Девочка всегда росла молчаливой, а после случившегося – и вовсе замкнулась. Со сверстницами не играла, ляжет на кроватку, обнимет плюшевого медвежонка, который остался в память о маме, и лежит.

Где-то год назад, еще до войны, когда Аллочке исполнилось шесть лет, мама начала готовить дочку к школе. Она не только научила девочку писать прописными буквами (а читала она уже с четырех лет), но и объясняла, как важно хорошо учиться, внимательно слушать учительницу, прилежно выполнять домашнее задание. Наверное, поэтому, когда Алла пошла в первый класс, то с первых дней она очень старалась, а когда со второго начали задавать домашнее задание – лишь одна выполняла его ответственно. За детьми в детдоме, как кто делает уроки, никто не следил, никто их не заставлял. Девчонки и мальчишки смеялись над ней, в средних классах стали дразнить зубрилкой, но Алла на это не обращала внимания.

Класса с восьмого девчонки, с которыми она жила, стали встречаться с мальчишками. Некоторые из них, возвращаясь под утро, сразу начинали взахлеб рассказывать друг другу о своих «приключениях» в подвале или подсобных помещениях.  Просыпаясь от шума и хохота, задыхаясь от запаха портвейна и табака, витавшего в комнате, Алла, каждый раз, тут же укрывалась одеялом с головой,  боялась, что её может вырвать. Не столько от запахов, сколько от пошлых и грязных рассказов.

«Я вынесу весь этот кошмар, — говорила она себе, — После десятого класса все это закончится и начнется новая жизнь. Я сильная, не такая, как они».

Она действительно была не такая, как все и одна из детского дома в тот год поступила в институт, да ни в какой-нибудь, а в педагогический, на факультет иностранных языков.

На  скромную, неброско одевающуюся девушку с русой косой до пояса и выразительными карими глазами, Василий с истфака обратил внимание еще на втором курсе, а познакомились они лишь к концу третьего. Общаясь день за днем, они настолько были интересны друг другу, что даже не заметили, когда их дружба переросла в более серьезные отношения.

За месяц до диплома Василий и Алла расписались. Свадьбы не было, просто вечером посидели в комнате Василия в кругу близких друзей, а потом счастливая Алла ушла с подружками ночевать в своё общежитие.

После защиты, Василию удалось в ректорате на себя и на жену получить распределение в свою родную сельскую школу.

 

Вскоре после возвращения Василия на родину, в шестидесятом году, произошла трагедия с другом. Во время работ на линии электропередач, которые в нарушение правил техники безопасности проходили под дождем, произошло короткое замыкание. Дмитрия сильно ударило током, у него обгорели обе руки. Левую спасти не удалось, пришлось ампутировать выше локтя. Кисть правой руки  была сильно поражена, пальцы не разгибались.

К тому времени Дмитрий успел жениться на продавщице сельпо Дусе, и у них уже было двое маленьких детей – Мишке три годика, а Марте – всего один.

— Как он? – шепотом спросил Василий Дусю, заходя в палату. Глаза Дмитрия были закрыты.

— Сделали обезболивающее, заснул, но уже скоро должен проснуться. — Дуся тихонько встала со стула, подошла к Василию,– Вася! Что делать? Как дальше жить?

Она уткнулась в его плечо и заплакала.

— Дуся, держи себя в руках, — Василий успокаивал Дусю. – Только твоих слез ему сейчас не хватало. Мы должны быть сильными, помогать ему во всем. Ты и я – это его опора. Все будет хорошо, будет работать, детей поднимать.

— Как работать? Чем? – Дуся вопросительно посмотрела на Василия.

— Головой, Дуся, мозгами, – твердо сказал Василий.

Вскоре Дмитрий открыл глаза:

— Васька,  ты что ль? – равнодушным голосом спросил он.

— Да, Митя, я, — Василий подошел и сел на край кровати.

— Ты посмотри, что со мной стало. – В глазах друга стояли слезы.

— Ничего, Мить, не отчаивайся, выкрутимся. Благодари судьбу, что вообще жив остался после такого, – подбадривал его Василий.

— Да лучше б…

Дуся ойкнула и зажала рот рукой.

— Ты что, Димка? Ты что такое несёшь? – Василий сам того не желая, перешел на крик. – Для кого лучше? Может быть только для тебя, эгоиста, и лучше, но не для Дуси с детьми. Ты  о них подумал, когда сказал такое?

— Подумал… Лишний рот для Дуси, —  упрямо буркнул Дмитрий.

Василий сделал глубокий вздох:

— В общем так, друг мой ситный. Про Павку Корчагина и Мересьева я тебе говорить ничего не буду, сам читал, не маленький. Но ставить на себе крест в двадцать пять лет, не позволю! От меня ты так легко не отделаешься, не надейся! Давай  поправляйся, выписывайся и готовься поступать заочно на физмат в пединститут, вместе работать будем.

В глазах Евдокии промелькнула маленькая надежда.

— Смеёшься? А писать чем я буду? Ей что ли? – Дмитрий с трудом поднял правую руку. – Я даже ручку не смогу держать…

— Потренируешься и сможешь, если захочешь. Люди ногами пишут и ничего.

Дмитрий ничего не ответил.

Когда Василий уходил, то на прощание сказал:

— Я сегодня первый раз специально к тебе приехал один, без Алки, хоть она и просилась очень. Но завтра мы приедем вместе. И смотри у меня – чтоб никакой хандры не было, и никаких «лучше б…». Понял? – Василий говорил громко и строго.

Дмитрий, молча, повернул голову к стене и опять закрыл глаза.

— Вась, а ты не слишком с ним грубо? Кричал, эгоистом назвал? Ведь ему сейчас и без того трудно. – Спросила Дуся в коридоре, провожая Василия.

— Поэтому и кричал, чтоб легче стало. Чтоб мозги ему встряхнуть. И не думал, о чем ни следует.

— А по поводу физмата? Ты что – серьезно?

— Вполне!

— А ты и вправду думаешь, что у него получится?

— Не сомневайся, Дуся, у него все получится. А мы с тобой ему поможем, – ответил Василий и пошел на пригородный поезд.

 

В апреле шестьдесят шестого года все районные отделы народного образования получили из Средневолжска директиву, согласно которой  педагогическим коллективам области необходимо очистить свои ряды от неблагонадежных коллег, бросающих тень своим аморальным поведением на всю отрасль образования, а также все школы области к новому учебному году необходимо было укомплектовать молодыми и перспективными специалистами.

Не осталась в стороне от этой чистки и Березовская восьмилетняя школа. Летом было уволено сразу несколько учителей, а также директор школы Махаев, который не прочь был принять на грудь в неограниченном количестве, а после чего обязательно зайти и посмотреть на своих, по его же выражению, «любимых учеников».

Возглавил школу Климович, проработавший к тому времени семь лет учителем истории.

 

В последний день лета Алла очень волновалась и переживала. И причин для этого у неё было несколько. Четыре, как минимум.

Самая главная – это Ниночка. За два с половиной года, что пробыла с ней в декретном отпуске, они практически не расставалась. Девочка тоже очень была привязана к маме и не хотела никуда её отпускать. И вот теперь, выходя на работу, Алла очень переживала, что нужно будет оставить её со свекровью.

Целый день Алла по нескольку раз рассказывала Марии Филипповне, что нужно делать, когда потереть яблочко, когда – морковку, когда погулять, как одеться на улицу и еще с десяток подобного рода указаний.

— И обязательно, мама, не забудьте её переодеть во всё сухое, когда придете с улицы. Она всегда потная после гулянья.  – Алла третий раз подвела свекровь к комоду и, выдвигая ящички, стала показывать стопки аккуратно отутюженных маек и платьишек.

— Алочка, доченька, успокойся, пожалуйста, — Мария Филипповна взяла её за руку. – Всё будет хорошо. Ты же не на неделю уезжаешь, правда? Тем более завтра, первого, короткий день, к обеду, небось, сама уже дома будешь. А я справлюсь, не бойся! Я вон Ваську с начала войны одна поднимала, без мужа, а вырастила не хуже других. Посмотри, какой орел! – свекровь засмеялась.

— Этому орлу завтра будет намного тяжелее, чем мне, я знаю. – Алла вздохнула. Эта была её вторая причина для беспокойства. – Вон от зеркала не отходит, всё репетирует.

Василий учил свою приветственную речь, которой он будет открывать завтра торжественную линейку. Все то, что в этот день говорил Махаев, за семь лет он знал наизусть, но ему хотелось сказать что-то своё, что-то новое. Он переписывал свою речь, произносил перед зеркалом, подбегал к столу и опять правил. Потом он усадил Аллу с Ниночкой и матерью на диван и еще раз, без бумажки, на память, произнес речь длиною минут на семь.

Ниночка смотрела во все глазки, но ничего не понимала из того, что говорил папа.

— Кончай, Васька, – сказала мать, вставая с дивана. – Все хорошо, ты справишься! А сейчас вам обоим надо успокоиться, на вас лица нет. Можно подумать, вы завтра в космос улетаете.

Но успокоиться Алла так и смогла до самого вечера. Она также переживала и по поводу своего классного руководства, что ей доставался выпускной, 8 «А» класс. Этих ребят она знала хорошо, еще перед декретом, до середины пятого класса, английский у них вела. Класс был сильный, много хорошистов, две круглые отличницы – двоюродные сестры Катаева Инна и Михейкина Валя.

Но что-то ей не давало покоя. Выпускные экзамены и подготовка к ним Аллу пугали. Она боялась, что не справится, что не хватит опыта.

Да еще ей муж дал в нагрузку часы по географии, пока не найдет учителя. Что она помнит в этих картах и глобусах? Только на уровне десятого класса, да и то половина забылось за эти годы. Правда, Вася привез три дня назад из Молокина какие-то методички, но она их пока не смотрела, времени не было.

Даже укладывая Ниночку, она всё думала о завтрашнем дне.

— Вася, мне страшно, — сказала она мужу, когда они ложились спать. – Ещё география эта.

— Не бойся, Алка, — утешал он. – Все будет хорошо. Ты со всем справишься, я знаю.

— А мне страшно и за тебя, и за себя, и за Диму.

— И у Димки тоже все получится, вот увидишь.

— Ты знаешь, Вась,  мы говорили с тобой об этом не раз, но все же мы не можем знать наперед –  как дети воспримут его. У нас в детском доме некоторые дети были такие жестокие, постоянно смеялись над учителями, уроки срывали. Один раз учителя в туалете заперли.

— Алка, успокойся, здесь тебе не детдом. Я тут каждого ученика знаю, всех родителей. Конечно, есть и неблагополучные семьи, но над Димкой никто не будет смеяться, не посмеют. Я гарантирую. Да он и сам сможет себя поставить, как надо. Разве что от Генки Трацкова можно ожидать чего угодно, но я с Гешей завтра же поговорю тет-а-тет.

 

На следующий день Алла Михайловна Климович на школьной линейке стояла со своим 8 «А» классом и восхищалась мужем. Василий Васильевич выступал, как говорится, с чувством, с толком, с расстановкой. На лице у него была улыбка, ничто не выдавало его волнения. В конце линейки, перед тем как дать первый звонок, Климович сказал:

— Сегодня к нам, ребята, после отпуска вернулась Алла Михайловна. Из-за нехватки учителей, кроме английского языка она будет у вас вести еще и географию. Также хочу вам представить нового учителя математики, Дмитрия Семеновича Дубровина.

Друзья детства, которым недавно исполнилось по тридцати одному году, стояли вместе. Дмитрий Семенович был при галстуке, в белой рубашке и в темном костюме, левый рукав которого немного колыхался от легкого ветерка.

— Ребята, — продолжал директор. – У Дмитрия Семеновича сегодня первый рабочий день. Я знаю, что он очень волнуется. Давайте все дружно поддержим его аплодисментами.

Все захлопали, а громче всех хлопал третьеклассник Мишка Дубровин – белокурый кудрявый мальчишка в очках. От такого внимания к своей скромной персоне, Дубровин-старший засмущался и покраснел. На лбу появились капельки пота.

— Я бы очень хотел, чтобы Дмитрий Семенович чувствовал себя в нашей школе комфортно. А для этого, в первую очередь, нужно сделать так, чтобы он не повторял вам дважды одно и то же. На его уроках нужно соблюдать особую тишину и быть на арифметике, алгебре и геометрии, предельно внимательным. Не забывайте, ребята, что наряду с русским языком и литературой, математика является одним из главных предметов, который в будущем каждому из вас предстоит сдавать при поступлении в средние учебные заведения и вузы. А теперь – звенит первый звонок на первый урок! В добрый путь! – Климович закончил свою речь, и школьный двор снова утонул в аплодисментах.

Тем временем восьмиклассник Сережа Глайс подошел к первокласснице с большим белым бантом. Первоклассницу звали Марта Дубровина. Сережа дал ей колокольчик, посадил на плечо и пронес вдоль всех учеников. Перед этим, отпуская руку матери, маленькая Марта, обернувшись, сказала:

— Мама, не плачь, я скоро приду. Только в колокольчик позвоню и сразу к тебе!

По лицу Дуси катились слезы радости и счастья. У всех у них начиналась новая жизнь.

Через четыре года Дмитрия Семеновича назначили завучем школы.

 

8. 

Три года подряд до школы Инна с Алешкой ездили в Крым, в Евпаторию. Алешке делали морские ванны. Также ему прописали и грязелечение для снятия спастики, мышечного тонуса и уменьшения гиперкинез.

Именно в Евпатории Инна узнала шокирующую новость. Оказывается, аминалон очень влияет на руки, которые от него начинают сильно дрожать. Данный препарат нужно в детском возрасте было принимать не более месяца и то под наблюдением врачей. В свое время, в Средневолжске об этом Инне никто не сказал, аминалон Алешка принимал более трех лет (!). До этого Инна думала, что ей лишь казалось, и у маленького Алеши руки дрожали меньше. Увы, это было действительно так. Процесс, как потом выяснилось, имел необратимые последствия – руки Алешке аминалоном сгубили на всю жизнь.

Весной восемьдесят четвертого, за полгода до того, как Алешке пойти в первый класс, Инне дали квартиру. Изначально в очереди она стояла на однокомнатную квартиру, но знакомые ей подсказали, что с ребенком-инвалидом, а тем более мальчиком восьми лет, ей полагается двухкомнатная. Инна написала в редакцию журнала «Человек и закон», и в ответе на него ей подтвердили это право.  Когда она показала это письмо в завкоме, Инне ничего не ответили, но по выражению лица профсоюзного работника заводского комитета, она поняла его недовольство.

Квартиру Инна получила двухкомнатную. Сначала ей предлагали первый или пятый этажи, но Инна категорически отказалась. Понимая свою неправоту, не доводя дело до конфликтной ситуации, квартиру выделили на втором этаже,  и  все-таки, чтоб как-то «насолить» несчастной женщине и матери, имеющей ребенка-инвалида, выхлопотавшей себе двухкомнатную квартиру, квартиру ей дали угловую. Уличная стена была холодной, выделяла конденсат, обои в большой и Алешкиной комнатах постоянно отклеивались.

Инна очень боялась, что Алешку направят учиться в специальную школу. Но в мае, когда они проходили в Микулинске медосмотр, невропатолог заявила, что с его интеллектом нужно учиться только в обычной школе.

Летом Инна уволилась с биохимического завода и устроилась в школу уборщицей. С завода её никто не отпускал, все уговаривали остаться, но Инна знала, что она должна быть постоянно с Алешкой.

От уроков физкультуры Алешку освободили сразу – физрук не стала брать на себя такую ответственность за нездорового ребенка.

Через неделю после начала учебного года к Инне подошла классный руководитель Алешки и сказала:

— Инна Ильинична! Мне очень жаль, но вам нужно переходить в специальную школу, ведь Алеша даже палочки ровно писать не может!

Инна очень испугалась, но вида не подала:

— Вы знаете, Арина Михайловна, у меня есть на руках заключение медкомиссии о том, что Алеша может и должен учиться в общеобразовательной школе. А что касается рук, я могу принести от невропатолога справку, чтобы Вы оценивали лишь его знания и умственные способности, а на каллиграфию внимания не обращали.

Учительницу даже передернуло от ответа Инны, она очень расстроилась, что, по всей видимости, ей не удаться избавиться от проблемного ученика, на что она очень рассчитывала.

— Ну, принесите тогда мне эту справку. – Сказала она сквозь зубы, повернулась и пошла прочь от Инны.

А Алешка тем временем делал первые успехи. Ему очень нравились чтение и математика, он всегда  первым поднимал руку на устном счете.

Инна провожала всегда Алешку на большой перемене на завтрак, стояла в столовой, дожидаясь, когда он поест. Раз в неделю она провожала и встречала его с музыки, кабинет которой был на четвертом этаже. Алешка очень боялся лестницы, по которой навстречу неслись сломя голову старшеклассники.

Домашнее задание в первом классе не задавали, но Алешка сам каждый день по две страницы на черновике исписывал теми элементами, которые в школьной прописи у него в школе днем плохо получались.

— Алеша! Хватит на сегодня, не мучайся, — говорила Инна.

— Нет, мама, еще немножечко, — отвечал красный и потный от усердия Алеша. – Посмотри, мама! Вот этот крючок на второй странице уже намного ровнее, чем в начале было. Я завтра обязательно это с собой возьму, Арине Михайловне показать.

Алешка с гордостью показывал маме свои успехи.

— Умница моя! – Гладила Инна сыночка по голове. – Я тебя очень люблю!

— И я тебя, мама, тоже очень люблю! Ты лучше всех!

К концу сентября Арина Михайловна немного изменила своё отношение к нему.

 

Через две недели после начала учебного года, Инна увидела в магазине своего бывшего непосредственного начальника, главного прибориста биохимического завода, Ивана Дмитриевича Титова. Это был невысокий мужчина лет шестидесяти.

— Ну как, Инна, дела? Как сынок?

— Спасибо, Иван Дмитриевич, все хорошо. Учится, к школе привыкает.

— Ты вот что, Инна! Приходи завтра в три часа ко мне в кабинет, поговорим спокойно. Приходи вместе с сыном, если оставить не с кем, я предупрежу на проходной.

— Зачем? – Испугалась Инна. – Опять, Иван Дмитриевич, будете уговаривать на завод вернуться? Так это бесполезно, пустой разговор получится.

— Не бойся, Инна, разговор будет совсем другой. До завтра! – Улыбнулся Титов и вышел из магазина.

На следующий день, в кабинете Титова Инна увидела плотного мужчину лет сорока пяти.

— Проходи, Инна, присаживайся, — Однофамилец известного космонавта вышел из-за стола и выдвинул Николушкиной стул. – Вот познакомься.   Это Алексей Владимирович Долгов, начальник поселковой котельной.

— Добрый день, Инна! – Сказал Долгов.

— Здравствуйте! – Ответила  Инна, присаживаясь к столу.

Титов опять занял своё кресло.

— Тут такое дело, — начал Иван Дмитриевич. – В целях производственной необходимости, мы с октября вводим на поселковой котельной еще одну точку электрослесаря по контрольно-измерительным приборам. Зарплата, конечно, рублей на пятнадцать поменьше, чем на заводе, но раза в два больше, чем получает школьная уборщица. – Титов улыбнулся.

Котельная находилась напротив нового дома Николушкиных, через дорогу.

Инна догадалась, что никакой производственной необходимости не было, просто Титов, таким образом, хотел ей помочь.  К горлу начал подступать комок.

— Но я не могу, у меня ребенок-инвалид в школу пошел… — Начала Инна.

— Инна Ильинична! – Вступил в разговор Долгов. – Иван Дмитриевич мне все рассказал о Ваших проблемах, я в курсе. Вы же знаете, что у нас проходной нет. Придти на работу на пятнадцать минут позже, из-за того, что Вы отведете ребенка в школу, это вообще не проблема. Также и задержаться с обеда, или, наоборот, уйти пораньше. А после обеда можно мальчика к себе взять в кабинет. У нас у самих дети на котельной выросли. Лишь бы он только из кабинета не выходил и у котлов не бегал.

— Что вы, Алексей Владимирович, он не будет бегать! – Неожиданно для себя выпалила Инна.

Титов и Долгов засмеялись.

— Значит, согласна? – Спросил Иван Дмитриевич, хотя и спрашивать уже было не зачем.

— Конечно, спасибо вам огромное! – Инна не могла сдержать слез радости, которые стояли у неё в глазах.

 

Директриса школы Гаврилина была в ярости:

— Вы посмотрите на неё! Всё лето пороги обивала, чтобы взяли её уборщицей, а спустя месяц – увольняешься? Нет! – Гаврилина кричала на Инну. – Тут тебе не детский сад: хочу – буду работать, хочу – не буду!

— Ну, Антонина Ивановна, ну так обстоятельства складываются. – Вновь начала объяснять Инна. – У меня мужа нет, Алешу я одна воспитываю. А тут предложили место по специальности в котельной, напротив дома, где зарплата в два раза больше. Если бы Вы были на моем месте, то, как бы поступили?

Гаврилина выхватила у Инны заявление и поставила резолюцию: «С отработкой две недели».

 

9.

Двадцать седьмого июня рано утром Вера прибежала к Катаевым, разбудив их.

— У Витальки ночью мотоцикл угнали. – Запыхавшись, с порога сказала Вера.

— Кто? Как? – начала расспросы Полина.

Услышав громкий разговор, Алешка вышел на кухню.

Вера села на сундук около печки, сняла платок.

— Не знаю кто. – Продолжала она. – Я сегодня встала корову доить, смотрю – гараж открыт, пробой выдернут, и мотоцикла нет. А след от него по траве идет в огород, там четыре доски в заборе оторваны, а дальше след по дороге в лес уходит. Виталик с Колькой Захаркиным по следу поехали на Колькином мотоцикле.

— А Казбек? – Спросил Алешка.

— А что Казбек? Бегает, как дурак, хвостом виляет. – Ответила Вера и тут же подняла глаза. – А почему ты про Казбека спросил, а?

— Мне кажется, тетя Вера, если это был бы чужой человек, Вы бы услышали, Казбек бы лай большой поднял. – Начал рассуждать Алешка. – А раз он не лаял, значит, кто-то близкий, кого Казбек хорошо знает.

Все посмотрели на Алешку.

— Слушай, а может ты и прав. Мне такое, вгорячах, даже в голову не приходило.

— Садись к столу, выпей хоть чаю, а то, наверное, и не позавтракала. – Сказала Полина.

— Какое там, Поль, даже и не вспомнила, — Вера поднялась и пошла к столу. – Вот может Виталик что-нибудь узнает,  скоро должны подъехать. Часа два как уехали.

Пока пили чай, Виталик с Колькой, действительно, подъехали.

— Ну, узнал что-нибудь. – Спросила Вера сразу, как только он вошел.

Виталик присел на сундук у порога, где пятнадцать минут назад сидела Вера.

— Не поверите кто.

— Кто?

— Мишка Ященков. Его тётя Лида Шумакова на переезде видела. Он к своей сестре, к Надьке, в Золотовку, поехал.

Удивлению всех не было предела.

Мишка был на два года старше Виталия, они дружили. Как раз накануне, после обеда, Мишка помогал Виталику мотоцикл ремонтировать.

Первой от удивления начала отходить Инна:

— Да, сынок, прав ты оказался насчет Казбека.

— Яблоко от яблони не далеко падает. – Произнесла Полина, намекая на Зинку, которая к тому времени уже успела превратиться в алкоголичку.

— Мишка? – еле слышно проговорила Вера. – Нет, этого просто не может быть! Он же друг твой? Постоянно у нас находился…

— Мам, я сам удивлен не меньше тебя. Но это точно Мишка. – Сказал Виталик.

 

В первых числах июля Илье Федоровичу дали отпуск, и начался сенокос. В луга, которые находились за семь километров вверх по Извилихе на Хмельном Взгорье, ходили втроем – дедушка,  Инна и Алешка. Полина Петровна оставалась дома с хозяйством. Только что устроившийся на работу Вадим работал по графику и ходил в луга по выходным.

Алешку всегда раздражало, что дедушка утром на сенокос идет медленно.

— Ну, дед! – Говорил он. – Побыстрее нельзя? А то мы до обеда так прошлепаем!

Илья Федорович засмеялся:

— Ты, Лёнька, не беги, силы экономь. Тебе еще целый день работать, а потом назад идти.

Вдоль тропинки Алешка находил и срывал прямо в рот то чернику, то слегка бурую однобокую бруснику.

— Не ешь, сынок, бруснику, — говорила Инна. – Она еще зеленая, неспелая! Тебе что, черники, что ль мало?

— А мне нравится, кисленькая! – смеялся Алешка.

Где-то часов в восемь приходили в луга. У Ильи Федоровича был старый шалаш, который он каждый год ремонтировал, менял целлофановую пленку, накидывал сверху новых веток. Но пользовался им только один, и то, редко – боялись змей, после того,  как дедушка года три назад убил одну прямо около лаза.

Слева от шалаша была площадка для костра – вскопанный «пятачок» диаметром метра два, обнесенный небольшим рвом, глубиной на штык лопаты.

Повесив на обломанные сучья огромной липы, стоящей около шалаша, свои рюкзаки с молоком, хлебом, яйцами, огурцами и салом, все садились в круг на десятиминутную «оперативку».

— Что у нас сегодня по плану? – Закуривая, задавал дедушка вопрос себе и тут же сам на него и отвечал. – Сейчас часика три мы со Степанычем покосим. Ты пока, Лёнька, матери помогай. Сходи в родник за водой, наломай сухих веток для костра. Вторую закурку будешь косить с нами.  Ты, Инка, накипяти чаю, только с огнем осторожно, не давай пламени сильно разгораться, подкладывай помаленьку. Как чай закипит, костер сразу затуши землей. – Эта техника безопасности была всем давным-давно известна, но Илья Федорович на всякий случай повторял её постоянно. – Потом поворошишь вчерашнюю и позавчерашнюю косьбу. А после обеда, если так и простоит вёдро, будем стаскивать и копнить.

У дедушки в лугах был четкий распорядок дня, режим работы и отдыха. Работали все по сорок пять минут, пятнадцать минут – отдыхали и курили. В обеденный перерыв, если не было на небе туч, отдыхали часа полтора, давая перевернутому сену как следует просохнуть. Где-то после двух часов начинали стаскивать вязанками сено к месту будущей копны.

За обедом дедушка вспомнил смешную историю, связанную с сенокосом из своего детства.

— Было нас у матери, как Вы знаете, пятеро. Я самый старший. Мне тогда лет четырнадцать было, Кольке одиннадцать, а Володьке, значит, девять, Царство им обоим небесное. Мать с отцом уходят в луга, а нам наказывают за младшими сестрами смотреть – Клавке тогда пять было, а Вальке только три. Первого половина шестого меня будят: «Илья, вставай за девчонками смотреть». А спать хочется, спасу нет! Еле-еле встаю, говорю, что в туалет иду, а сам ложусь в огороде в прошлогодний стог сена и опять засыпаю. – Дедушка засмеялся. – Чувствую, минут через десять ко мне Колька лезет, а потом и Володька. А мать ждет, надо уходить, а нас ни одного нет. Потом выходит на крыльцо, кричит – тишина.  А когда увидела, что из стога торчат шесть грязных пяток, тогда уж нам попало! От ремня весь сон, как рукой сняло.

Все дружно рассмеялись.

Часам к четырем, когда уже начинали складывать сено в копну, незаметно подкрадывалась усталость.  От палящего солнца движения становились более вялыми, вязанки с сеном казались тяжелее раз от раза.

— Лёнька! Что приуныл? – подбадривал дедушка. – Еще немного, часика два осталось, копну сложим, а дорогой – отдохнём.

— Дед! Ты чего? – удивлялся Алешка. – Как это – дорогой отдохнем? Дорогой идти надо, семь километров.

Илья Федорович засмеялся.

— Ничего, терпи, казак! Зато зимой Жданейка молока вкусного много даст. Ведряное сено – самое лучшее, ни одной капельки дождя на него не упало!

После того, как сено сгрудили в одно место, начали делать копну. Дедушка встал в середину, Степаныч с Алешкой подавали ему вилами сено равномерно, по кругу; а Инна подгребала за ними, делая новые валки для навильников.

Копна в тот раз получилась средняя, пудов на сорок.

В  семь часов вышли домой. Илья Федорович шел наперед и, как утром, своим размеренным шагом, задавал всем ритм.

Алешке казалось, что дедушка идет слишком быстро:

— Дед, а можно помедленнее, — Алешка шел последним, едва передвигая ноги.

— Ты же сам мне утром говорил, что я как черепаха ползу. — Усмехнулся дедушка.

Алешка ничего не ответил, лишь опустил голову.

На половине пути сделали привал, присели на двадцать минут.

— Что-то ты, Алешка, совсем раскис, —  сказал Степаныч. – На, водички глотни, полегчает.

Алешка сделал из фляжки несколько глотков.

— Для поднятия духа расскажу-ка я вам еще одну смешную историю. – Сказал дедушка. – Может вы  её и знаете. Про Кондрата Шестипалова.

— Да, пап, я что-то такое припоминаю. – Сказала Инна.

— А вы знаете? – спросил, улыбаясь, дедушка Алешку и Степаныча.

— Знал, когда маленький  был, да забыл. – Алешка отдал фляжку Степанычу. – Спасибо.

— А я вообще не слышал. – Сказал Репин.

— Лет семь назад это было. Игорь наш, Михейкин, еще в армии не служил. – Начал Илья Федорович. – Показалось как-то Глашке, что её Кондрат с лугов выпивши пришел. А луга у них еще от наших полтора километра. Где в лесу магазины? Вот и подумала, что показалось, просто устал человек, и всё. На следующий день – тоже самое. А через день – идёт Кондрат с сенокоса свету вольного не видит, нога за ногу заплетается, весь грязный, падал видно, песни орёт на всю улицу. Глашка не поймет в чем дело, что такое. На утро Кондрат опять в луга собирается, Глашка не пускает его. Он в дверь, она за ним, он на огород через прясло, в лес и был таков. Что делать, думает, как быть? Пошла к Михейкиным, попросила Игоря на мотоцикле съездить в луга, проверить. – Илья Федорович закурил еще одну сигарету. – Дальше Игорь уже рассказывал. Приезжает он в луга к Шестипаловым – тишина, никого не видно, трава стоит нескошенная, хотя уже дней десять до этого ходил Кондрат в луга. Хотел Игорь уже домой уезжать, только слышит, где-то из травы храп доносится. Игорь-то, значит, пошел на храп, согнулся, чтоб его видно не было. И видит картину – стоит бочонок с брагой, на нем ковшик, рядом храпит Кондрат, живот от браги на солнышке разнесло как у беременной, того и гляди треснет.

Инна, Алешка и Степаныч уже покатывались со смеху.

— Ну, а что Игорь? – Сквозь смех спросил Алешка.

— А Игорь потихоньку вылил брагу, рядом нашел сигареты и спички, забрал их в карман, потихоньку отошел подальше, завел мотоцикл и уехал. Все дома Глашке рассказал. А суббота как раз была, Глашка как раз в баню уходила. Ну, понятно, бабское дело, пока внучат помыла, постирала… Короче, часа полтора её не было. А когда пришла из бани-то, Кондрат уже дома был, и чайник ей поставил: «Вот, Глафирушка, попей после бани, свеженького тебе заварил».

Вторую часть пути прошли незаметно, все Кондрата вспоминали.

 

10.

Никакой личной жизни после рождения сына у Инны не было – всю себя она посвятила Алешке. И дело даже было не в том, что чужой ребенок-инвалид никому не нужен, нет. Ей самой никто был не нужен! Алешка и его здоровье стали смыслом всей её жизни.

В Микулинске за четыре с лишним года, что она жила, некоторые мужчины оказывали ей знаки внимания, причем, не только женатые, искатели минутных увлечений (а такие «ухажеры», естественно, тоже были), но и свободные, не пьющие, вполне приличные молодые люди с благими намерениями. Но Инна их просто не замечала.

— Инка, ты можешь хоть один раз не уезжать? – спрашивала её Валя Михейкина. – В этот выходной исполняется нашему КИПу пять лет, мы все на природу едем.

— Нет, Валя, не могу! – Отвечала она сестре. – Они меня ждут! Моё место рядом с Алешкой.

 

Как-то после обеда Алешка сидел на котельной, у матери на работе.

— Добрый день, молодой человек! – Проговорил низким басом вошедший мужчина среднего роста лет тридцати пяти.

— Здравствуйте! – Чуть слышно ответил Алеша.

— А где мама?

— Она вышла, скоро придет.

Мужчина подошел к столу, за которым Алеша писал.

— Ну что же, давай знакомиться. – Мужчина подал Алеше руку. – Как тебя зовут?

Он пожал мужчине руку:

— Алеша Николушкин. – Вместо буквы «Ш», у Алеши получался звук, скорее напоминающий «Ф». – А Вас?

— А я – электрик!

— Что, это у Вас имя такое? – Удивился мальчик.

— Алеша, а ты любишь сказки? – Не ответив на вопрос ребенка, спросил мужчина.

— Да, люблю, а что?

— Ну, помнишь,  Алеша, во всех сказках как пишут: «У мамы было три сына. Два умных, а третий – электрик». Вот я – он и есть, третий сын у мамы! – Незнакомец улыбнулся.

Алешка понял шутку и засмеялся.

— А вообще, меня зовут Вадим Степанович! – Он присел рядом. – Фамилия у меня тоже сказочная – Репин. Знаешь, сказку про Репку?

Алешка кивнул.

— А что ты тут делаешь? Уроки?

— Нет, уроки нам пока не задают, я еще в первом классе учусь, но у меня из-за рук получаются очень некрасивые буквы. – Алеша стал рассказывать. – Я просто для себя пишу.

— Можно посмотреть? – спросил Вадим Степанович.

Алеша дал тетрадь. Репин внимательно просмотрел две страницы, исписанные детским корявым почерком.

— А что у тебя с руками? Почему они дрожат? – Вадим Степанович закрыл тетрадь и положил перед Алешей.

— Я мертвым родился. – Ответил мальчик.

Репин открыл рот, собираясь что-то спросить еще, но в этот момент открылась дверь, и в кабинет вошла Инна.

 

На следующий день Вадим спросил Инну, что случилось с Алешкой. Она ему вкратце рассказала, не вдаваясь в подробности.

— А муж где?

— Я с ним разошлась, когда Алешке полгода было. – Ответила Инна. – Пил беспробудно, ничего не делал, не помогал.

— А он с Алешкой поддерживает отношения? – поинтересовался Вадим.

— Да какое там! Ни разу ни одного подарка на Новый год не принес. А про День Рождения, наверное, вообще забыл, когда он у него и есть. Они с Алешкой за восемь лет никогда не виделись. – Сказала Инна. – Ему кроме водки никто не нужен.

— Да, — Репин покачал головой. – Алкоголизм – это страшно. Но, к сожалению, дети остаются сиротами не только по этой причине. Вот я, например, вообще не пью и никогда не пил, а Ромка растёт с чужим дядей.

— Что  так, если не секрет? – Спросила Инна.

— Причина банальная – не сошлись характерами, если можно так сказать. Полюбила другого, военного из гарнизона.  – Горько усмехнулся Вадим. – Развелись пять лет назад, я оставил сыну квартиру. Переехал в Микулинск к брату, получил комнату в общежитии. Брат у меня здесь старший в пожарке работает. Раньше Ромка звонил раз в неделю, потом – раз в месяц, а сейчас уже третий месяц – тишина.

— А сколько Ромке?

— Тринадцать, седьмой класс.

— Видитесь? – Поинтересовалась Инна.

— Редко. – Ответил Вадим. – Она говорит, чтобы я ребенка не травмировал лишний раз, что у него новый отец. В основном – деньгами помогаю, помимо алиментов, да посылки к Новому году, ко Дню Рождения, к Первому сентября.

 

В ноябре Инне привезли польскую стенку «Бенидикт», в очереди на которую она стояла с марта. Помогли, как обычно, отец с матерью. Деньги от продажи дома, в котором она жила с Витькой, Полина Петровна положила на сберкнижку. Три раза она снимала деньги на поездки в Евпаторию, часть – подарили с Ильёй Федоровичем Инне на новоселье, Инна тогда сразу купила мягкую мебель и письменный стол для Алешки. А остаток вот сейчас  пригодился на стенку.

Инне было неудобно обращаться к малознакомому человеку за помощью, но кроме Вадима попросить об этом ей было некого.

— Вадим! – Спросила она Репина сразу после ноябрьских праздников. —  А ты не мог бы мне помочь стенку собрать? Нам с Алешкой мебель пятого привезли.

— Конечно, Инна, о чем речь, — с радостью ответил Вадим. – Можем прямо сегодня после работы и начать.

За два вечера Вадим Степанович собрал больше половины, а в субботу закончил. Все это время он просил постоянно помощи от Алеши – то поддержать, то отвертку подать, то шуруп. При этом Вадим шутил, рассказывал забавные истории из своего послевоенного детства, которые Алешка слушал с открытым ртом. Ему за эти три дня было так хорошо и весело, что он даже ни разу не вспоминал про бабушку и дедушку, про Березовскую.

После обеда в субботу, перед тем как уйти, Вадим еще починил радиолу, и подтянул на кухне кран, который постоянно подтекал.

Вечером, когда Инна укладывала Алешку спать, он с грустью спросил:

— Мама, а Вадим Степанович к нам больше не придёт?

— А почему ты так думаешь, сынок?

— Стенка собрана, кран не течет, радиола играет, дел больше нет. – Тяжело вздохнул Алеша.

Инна засмеялась.

— Придет, сынок, не переживай! Он сказал, что у нас еще много дел – косяки неровные,  а шкаф в прихожей совсем того и гляди развалится.

Алеша слабо улыбнулся:

— Здорово! Он такой классный и веселый!

— Я знаю, сынок, он очень хороший! – Инна укрыла его одеялом. – Спи с Богом! Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, мама!

 

К весне у Николушкиных были уже ровные косяки, двери, подоконники, у Алешки была шведская стенка, а вместо громоздкого неровного встроенного шкафа в прихожей, который был в квартире с того момента, как Инна вселилась и в народе назывался «тещиной комнатой», стоял красивый маленький платяной шкаф из мореного дерева, покрытого сверху лаком, с ручками, выточенными на токарном станке. Этот шкаф, сделанный Вадимом своими руками, нравился Алешке даже больше, чем шифоньер, который стоял в его комнате.

В апреле, как только сошел снег, не дожидаясь Дня Рождения, Вадим купил Алешке велосипед «Школьник».

— Вадим! Мы с Алешкой не можем принять этот подарок! – Возражала Инна. – Это очень дорого. Скажи, сколько он стоит, и я в течение двух месяцев тебе за него отдам деньги.

— Инна, успокойся, пожалуйста! – Сказал Репин. – Всё в порядке! Главное, чтоб Алешка физически развивался, учился кататься, укреплял ноги. А деньги – это дело наживное. Не в них наше счастье, а в наших детях.

Каждую субботу они все втроем уходили в лес, за поселок, где Алешка учился кататься. Сначала у него совсем ничего не получалось, он падал, нервничал, но потом потихоньку у него начало получаться.

Часто по вечерам, в девять часов Вадим сам укладывал Алешку. Он всегда рассказывал при этом ему интересные, смешные истории, что Инне не очень нравилось.

— Вадим! – строго говорила она, открывая дверь спальни. – Можно рассказывать что-то спокойное? Уже половина десятого, а он все хохочет. Завтра в школу не встанет. Все, заканчивайте, Вадиму Степановичу пора домой.

— Мама, еще немножечко, не ругайся, пожалуйста. – Умолял Алешка. – Ну, что там дальше было, Вадим Степанович?

Однажды утром, когда Алешка встал в школу, он увидел на кухне Вадима Степановича, завтракающего вместе с матерью.

— Доброе утро! Вадим Степанович, а Вы разве у нас ночевали? – удивленно спросил он. – А почему?

— Видишь ли, Алеша, ты вчера долго не засыпал. – На полном серьезе стал отвечать Репин. – А когда ты уснул, на улице уже было темно, и я забоялся идти домой.

От смеха Инна чуть не поперхнулась бутербродом.

— Мама, а ты чего?

— Да я, сынок, анекдот вспомнила про Чебурашку, который ты нам вчера рассказал. – Ответила Инна, продолжая смеяться.

Репин тоже засмеялся.

— А, это про апельсины и гвозди? – Алешка тоже засмеялся и счастливый побежал умываться в ванную.

 

В начале второго класса Алешке дали направление в санаторий для детей с заболеванием опорно-двигательной системы под Средневолжском. Инна побоялась отпускать Алешку одного, оформила на работе отпуск за свой счет на четыре месяца (который Долгов подписал без звука) и поехала вместе с сыном.

Инна сняла недорогую частную квартиру рядом с санаторием. Устроиться временно санитаркой в неврологию, куда положили Алешку, Инне не разрешили, зато ей предложили поработать санитаркой в хирургии. Она работала сутки через двое, с сыном виделась практически каждый день – то на прогулке, то в столовой, а то и просто забегала его навестить в отделение на пять-десять минут.

Как-то в самом начале, в одну из первых её смен, вечером после отбоя, Инна сидела за столом с медсестрой и разговаривала. Вдруг в одной палате заплакал ребенок. Инна пошла проверить. Оказалось, это плакала семилетняя девочка, чуть помладше Алешки, которой сегодня днем сделали операцию.

— Тётенька, очень ножку больно! – жаловалась малышка.

— Потерпи, моя хорошая, потерпи, скоро пройдет, — Инна присела около девочки и погладила её по волосам.

— Я писать хочу.

Инна подставила утку, поправила одеяло. Вспомнив, что у нее в сумке есть апельсин, который утром, после смены она собиралась занести Алешке, Инна сходила за ним, вымыла, разрезала на две половинки  и трижды дала  в чайной ложечке ребенку сока.

— Болит, очень болит. – Девочка все плакала и плакала.

— А ты думай о чем-нибудь хорошем, о маме, о папе, и боль незаметно пройдет. А я с тобой посижу. – Успокаивала она ребенка.

— У меня еще сестренка младшая есть. – Всхлипывая, сказала девочка.

— Вот видишь, как хорошо. – Улыбнулась Инна. – Думай о том, как ты всех их скоро увидишь, и тебе от таких мыслей сразу легче станет.

Посмотрев на эти «художества» сердобольной нянечки десять минут, медсестра открыла ящик стола, взяла оттуда ножницы, и пошла в палату.

— Если ты сейчас же, дрянь такая, не перестанешь хныкать, я тебе вот этими ножницами язык отрежу, поняла? —  Пригрозила она девочке.

От увиденного и услышанного, Инна испытала шок.

— Да как Вы смеете?! Это же ребенок! Ей очень больно, у неё наркоз отходит! Вы же сама женщина и мать!  – возмущению Николушкиной не было предела.

— Заткнись и не вякай, мать Тереза, если хочешь здесь работать, — медсестра со злой усмешкой посмотрела на Инну. – Еще одно слово и завтра же пулей полетишь к себе в Микулинск. А к своему уродцу будешь, как все, приезжать по субботам, раз в неделю. Твоё дело – молча подать утку, потом вынести её, умыть-подмыть, и всё, свободна! И никаких сюсюканий, никаких апельсинов! Понятно тебе? – Она крикнула на Инну.

От крика медсестры другие дети стали во сне ворочаться.

— Да. – Сникшим голосом еле-еле проговорила Инна.

— А ты тоже заткнись! Я не шучу. – Она снова перед глазами ребенка помахала ножницами.

Девочка хлопала испуганными глазками, из которых беззвучно текли слёзы. Больше она не проронила ни звука.

К равнодушию, халатности и преступности людей в белых халатах Инна за эти годы уже привыкла, но каждый раз не переставала удивляться их размаху.

Ночью,  когда медсестра заснула, Инна осторожно прошла в палату посмотреть. Глаза девочки были закрытыми. Инна постояла минуты три, прислушалась. Детское дыхание было ровным – ребенок спал.

Алешке, у себя в отделении, тоже один раз попало, когда он в тихий час пошел в туалет. Проходя мимо поста, медсестра ударила его по ногам костылем за «нарушение режима», от удара которого он споткнулся и упал.

Несколько раз Алешка уговаривал маму уехать, сбежать из санатория. Честно говоря, Инне хотелось это сделать самой не меньше ребенка, но она, пересиливая себя, уговаривала Алешку остаться до конца, закончить курс лечения.

В целом, лечение никаких результатов не дало, но благодаря занятиям с логопедом, Алешка немного научился выговаривать букву «Р».

Как-то в октябре для них обоих было полной приятной неожиданностью, когда в субботу приехал Вадим Степанович. Он привез большую и вкусную дыню, которую раньше Алешка никогда не пробовал.  После обеда Инна,  с разрешения врача, отпросила Алешку с тихого часа, и они втроем гуляли в парке недалеко от санатория. Там Алешка на пруду кормил уточек.  Этот день он запомнил на всю жизнь. Для всех троих он был самым радостным той осенью.

Вадим потом еще три раза приезжал к ним в санаторий.

Выписали Алешку в конце декабря, перед самыми каникулами. Не заезжая домой, счастливые мать с сыном, тут же поехали в Березовскую встречать Новый год. За время каникул Полине Петровне удалось с помощью дуста вывести всех вшей у внука, которыми его «наградил» санаторий.

По возвращению Инны и Алешки после Нового года, Вадим Степанович перенес к Николушкиным свои вещи.

 

11.

Не всем Алешкиным мечтам в то лето суждено было сбыться – плавать он так и не научился. В июне вода была еще прохладной, в июле – начался, как обычно, сенокос, а после второго августа в речке уже почти никто не купался – «Илья Пророк пустил в воду ледешок».

И все-таки два раза за лето Алешке с матерью удалось выбраться на Извилиху, за школу. Именно там, в основном, все и купались из-за пологого подхода к речке, в отличие от лесных, крутых холмистых берегов.

Во второй раз Алешка смог несколько секунд продержаться на воде, поддерживаемого под спину матерью, и даже проплыть метра три. Но потом, в конце июля, погода резко испортилась, и закрепить свои достижения ему так и не удалось.

 

Один раз Алешка встретил в магазине племянника дяди Миши Носкова, Костю Никитина с женой. Увидев Алену, Николушкин понял, что они ждут ребенка.

— Здравствуйте! – радостно поздоровался Алешка.

Бросив на Николушкина презрительно-холодный взгляд, и нехотя процедив сквозь зубы: «Привет», Никитин быстро вышел из магазина.

— Привет, Алешка, рада тебя видеть! – останавливаясь, поздоровалась Алена. – Как дела?

— Спасибо, не плохо! А у Вас как.

— Тоже нормально, — улыбнулась Алена. – В ноябре пополнения ждем.

— Молодцы!

Алена вышла из магазина. Алешка ничего не стал спрашивать у неё, но поведение Кости показалось ему странным.

Потом в клубе он еще два раза встречался с Костей. Никитин всегда отворачивался от Алешки, предпочитая делать вид, что его не видит. Николушкин хотел было открыто спросить Костю, в чем дело, но что-то его останавливало.

Алешка пытался вспомнить, может где-то что-то он сказал про Никитина, а его неправильно поняли, но такого не было. Да и вообще, до магазина они с Костей года три нигде не встречались.

«Надо будет у дяди Миши Носкова поинтересоваться, может он что-то прояснит», — решил Алешка.

Вечером он пришел к Носковым, они все сидели за столом, ужинали.

— Дядя Миша! – начал Алешка. – А Вы не знаете, что с Костей Никитиным случилось? Я его видел несколько раз, он какой-то другой стал.

— Заметно? – спросил дядя Миша.

— Ещё бы! Не то слово! – Ответил Алешка.

— Он у нас теперь зазнался, на сирых и убогих внимания не обращает, — сказала за него Вера. – У него ль ни у него жена – заведующая клубом!

— Пап! – Сказал Виталий, — А помнишь, когда ты в больнице зимой лежал…

— Хватит, не надо об этом! – Резко оборвал Носков сына.

— А что – не надо? – Возразила Вера. – Что ты этого паршивца защищаешь? Он тебя, можно сказать, в грязь втоптал, унизил при всех, а ты его еще и защищаешь? Племянничек, тоже мне.

Носков сидел и молчал.

— Дядя Миша в больнице зимой лежал с бронхитом, — Начала Алешке рассказывать Вера. – И там же лежал дядя Вася Никитин, правда, в другой палате, напротив. Так вот, этот мерзавец три раза приезжал к отцу, а к родному дяде даже и не зашел ни разу!

— Да, власть людей портит. – Усмехнулся Алешка.

— Да какая власть? У кого? – Спрашивала Вера. – Власть у Алены, а он – ноль без палки! Зато Алена человек, и поздоровается, и поговорит, и здоровьем поинтересуется. Ел-пил у дяди столько лет и добра не помнит!

Видимо, Алешка задел Веру за живое – еще минут пять она не могла успокоиться.

 

В тот день дедушка со Степанычем ходили в луга вдвоем, пришли поздно и сильно устали. Поужинав, все уже стали ложиться спать, когда Инна, закрывая на ночь ворота после Веры, мимолетом заметила:

— Что-то Бима нет. Звала, кричала, хотела кости после курицы отдать – нигде нет.

Степаныч встрепенулся.

— Как нет? А днем он был? – Он как-то странно посмотрел на тестя.

— Не было его днем, — ответила Полина Петровна. – Он как с вами утром в луга убежал, так и всё.

Лежавший уже на кровати Илья Федорович, быстро сел, сунул ноги в тапки и посмотрел на Репина:

— Да, Степаныч, вот так дел я наделал. – Тихо проговорил он, опустив голову.

Все поняли, что в лугах что-то случилось. Встревоженный Алешка смотрел то на деда, то на отчима.

Вадим, ничего не ответив, подошел к окну, открыл его и громко крикнул:

—  Бим!

Тишина. Собаки около дома не было.

— Что у вас произошло? Кто-нибудь может толком объяснить? – Спросила Инна.

Вадим молча закрыл окно, поправил занавеску.

Илья Федорович прошел в чулан, сел около шестка, закурил.

— Случилось, — начал дедушка. – Когда мы косили, у липы сучок обломился, мой рюкзак упал. Пока мы косили, Бим съел весь обед – и сало, и хлеб. Я когда увидел, так разозлился, стал ругать его, даже ударил палкой один раз. Он сделал виноватый вид, поджал хвост и побежал в сторону дома. Часов в одиннадцать это было. Больше мы его не видели. Мы со Степанычем думали, что он давным-давно дома.

— Ну и где он может быть? – Спросил Алешка.

— Не знаю, Ленька, не знаю…

— А палкой-то обязательно надо бить было? – Полина Петровна подошла к дедушке.

— Ну что ты такие вопросы мне задаешь, мать? – дедушка затушил сигарету. – И так тошно… И без тебя знаю, что дурак.

Алешка спал плохо, все прислушивался. Каждый раз, когда у соседей лаяли собаки, подбегал к окну и открывал его.

Наутро все вчетвером отправились в луга. Шли молча, говорить ни о чем не хотелось.

Около шалаша, в траве, свернувшись клубочком, спал Бим.  Первым его заметил дедушка:

— Смотрите! – У Ильи Федоровича от радости заблестели глаза. – Вот он где, бродяга! Бим!

Радость собаки была непередаваемой. Он визжал от радости, вилял хвостом, прыгал, лизал всем руки, а дедушке – даже и сапоги. При этом Бим весь дрожал – не то от холода раннего утра, не то от страха первой ночи, проведенной им  в лесу.

 

12.

Отношения с одноклассниками не сложились с самого начала. Алешку всегда били и обзывали.

В начале второй четверти первого класса одноклассник Ромка Дрынов специально так сильно толкнул Алешку, что тот упал на спину, очень сильно, со всего маху ударился головой об пол, в глазах в один миг потемнело, а большая шишка около макушки осталась у него на всю жизнь.

Инна плакала, разговаривала с учениками и учителями,  ходила по родителям обидчиков сына, но ничего не менялось.

В четвертом классе, когда Алешка перешел в среднее звено из начальной школы, их классным руководителем стала Дроздова Зинаида Ивановна – добрейший души человек. У нее было две дочки – старшая ровесница Алешки, которая училась в параллельном классе, а младшей было три годика.

С Николушкиными у Дроздовой с первых дней знакомства сложились замечательные отношения. Всем сердцем Зинаида Ивановна переживала за Алешку, старалась помочь ему,  говорила с ребятами и их родителями, почти каждый день устраивала классные часы (то с Алешкой, а то и без него), но ничего не помогало.

 

Тогда же, в начале четвертого класса, у Алешки появился друг. Сашка Тишин перешел к ним в класс из-за английского языка, которого не было в параллельном классе. Сашка учился не очень хорошо, но был добрым и отзывчивым мальчиком. Алешка и Сашка подружились сразу. Сашка никогда над ним не смеялся, не обзывал. Часто, после школы мальчишки шли вместе к Николушкиным. Алешка помогал Сашке делать уроки, после чего они играли.

Однажды Сашка подарил Алешке  книгу Рыбакова «Кортик». Книга была новой, с красочными иллюстрациями.

—  А это в честь чего? – Удивился Алешка. – День Рожденья у меня не скоро, лишь девятого мая.

— А просто так, в знак нашей дружбы. – Простодушно ответил Тишин. – Мне папа из Средневолжска две привез на прошлой неделе.

— Спасибо, Саша! – Обрадовался Алешка. – Ты – настоящий друг. Я тебе тоже что-нибудь обязательно подарю.

Через неделю Сашка подарил Николушкину наборы новых гуаши и фломастеров:

— Мама покупает все по две штуки, а мне зачем? Мне и одних хватит.

На следующий день, на русском языке встала Инга Гудрилова и сказала:

— Зинаида Ивановна!  У меня вчера из портфеля пропали новые фломастеры. Кто вчера дежурил? Никто не находил?

— А у меня гуашь пропала. – Сказала Люда Балабина.

(Обе девочки были круглые отличницы, за что одноклассники, а особенно те, кто учился плохо, девчонок не долюбливали. Они же соревновались между собой, кто лучше. Порой, соревнования переходили в ненависть со стороны Гудриловой. Как-то, в третьем классе,  Инга зимой  наложила Люде в портфель снега лишь из-за того, что та написала контрольную на пятерку, а сама Инга – на четверку.).

— Нет, девочки, никто не видел, дежурные мне ничего не отдавали. – Дроздова посмотрела на класс. – Очень странно, что у нас в последнее время стали пропадать вещи. Аленка моя рассказывала, что у них в классе неделю назад у одного мальчика на перемене кто-то из портфеля украл книгу «Кортик».

От услышанного, Алешка потерял дар речи. Для него, воспитываемого с малых лет в духе порядочности и честности, это было большим потрясением, шоком. Происходящее не укладывалось в его голове. Он посмотрел в ту сторону, где сидел Тишин. Сашка, как ни в чем не бывало, смотрел своими бесстыжими глазами на классного руководителя.

В тот день Алешка никому ничего не сказал. Он также не поговорил с глазу на глаз с Тишиным, не посоветовался дома и с родителями, как ему лучше поступить. Он просто сложил все «подарки» в пакет, а на следующий день на первом же уроке при всем классе отдал их Зинаиде Ивановне, сообщив при этом, откуда у него все это.

Дроздова, конечно же, похвалила своего любимого ученика за честность.

…Тишин стоял у доски с опущенной головой – что может быть страшнее общественного порицания?

Но о случившемся вскоре все позабыли, Тишина в классе больше никто не призирал. Зато с того дня, Сашка Тишин присоединился к стану Алешкиных недругов и наряду со всеми смеялся, обижал и унижал Николушкина все последующие годы.

Лишь классе в седьмом Алешка понял, что был неправ по отношению к Сашке. До этого же несколько лет он был настолько уверен в правоте своего поступка, что  даже ни мать, ни Вадим Степанович не могли разубедить его в том, что проявив честность в одном, он поступил нечестно с другом.

 

В пятом классе Алешка чуть не остался на второй год. В начале сентября он сломал на ноге мизинец, когда со всего разбегу нечаянно ударился им о дверной косяк. Первый раз он был в гипсе три недели, но палец сросся не удачно, после чего он еще был в гипсе целый месяц. Все это время, Алешка никуда не выходил, гулял на балконе. Там же его и просквозило так, что он заболел бронхитом, который потом дал еще и осложнение. Болел Алешка до середины января, а школе появился лишь в начале третьей четверти.

Несмотря на то, что Дроздова очень хорошо к нему относилась, она предупредила  Инну, что после такой продолжительной болезни Алешке трудно будет догнать в учебе одноклассников, и он, по всей видимости, останется на второй год. Но Зинаида Ивановна, проучив до этого Николушкина только один год в четвертом классе, видимо, еще не достаточно хорошо его знала, раз допускала  такие мысли.

Все время, что Алешка болел, он каждый день узнавал уроки, делал все домашнее задание, ничего не пропускал. Вопросы возникали у него лишь иногда по алгебре, тогда ему помогала мать.

Каково же было удивление Дроздовой и всех других учителей, когда третью четверть Алешка закончил с одной четверкой по русскому языку!

 

13.

Как-то вечером, когда Степаныч ушел в ночь на работу, Алешка сел на диване около матери:

— Мама! Я давно хотел тебе сказать, что я очень хочу, чтобы у меня была сестренка. Я просто мечтаю об этом… Как у Аленки Сыровой с четвертого этажа – у её мамы тоже новый муж появился, и родилась сестренка.

— А если братик? – засмеялась Инна.

— Тоже неплохо, — вздохнул Алешка. – Но сестра лучше. А буду гулять с ней, защищать её, помогать вам со Степанычем во всем. Ты веришь мне?

Алешка посмотрел на мать

— Верю, Алешка, конечно же, верю. – Ответила мать. – Но и я, и Вадим Степанович – мы очень боимся, что не дай Бог вторые роды у меня тоже будут неблагополучными, и второй ребенок тоже родится с ДЦП. А здоровье у нас с Вадимом Степановичем не такое, как раньше.

— Мама! Да вы не бойтесь, все хорошо будет! – Алешка принялся успокаивать мать. – Ну, пожалуйста! Ты еще такая молодая и красивая!

Мать погладила Алешку по голове.

— Нет, сынок, нет. – Теперь Инна тяжело вздохнула. – Лучше давай сменим тему разговора.

Алешка видел, как у матери заблестели глаза. Он понимающе согласился с ней и пошел доделывать уроки.

 

В конце пятого класса, Инна прочитала в какой-то газете про одного врача из Средневолжска, который успешно лечит ДЦП. Утопающий, как известно, хватается за соломинку. Вот и Николушкины в апреле поехали к нему.

Доктор внимательно посмотрел Алешку, выписал рецепт таблеток, которые продавались прямо там же, и попросил показаться через месяц. Прием был платный,  Инна отдала семьдесят рублей при своей зарплате в сто тридцать.

Первую таблетку Алешка выпил в электричке, как и советовал врач.

Утром, на следующий день, когда мать приготовила после завтрака Алешке таблетку, он сказал:

— Мам, у меня после этой таблетки вчера дико голова болела, можно я их не буду пить?

— Это, сынок, она вчера у тебя от переутомления болела. Рано встали, весь день в дороге – электрички, автобусы.

Услышав из комнаты их разговор, Степаныч спросил:

— Инн, а что хоть за таблетки, как называются?

— Да какие-то от нервов, успокаивающие. Я название не запомнила, посмотри на холодильники сам, а то у меня руки сырые. – Инна домывала посуду.

Репин взял коробочку с холодильника и тут же побледнел.

— Что такое, Вадим, тебе плохо? – Быстро подбежала Инна.

— Это же – галоперидол!? Ты хоть знаешь, что это такое?

— Нет.

— Это сильнейший транквилизатор для шизофреников! – Вадим с трудом приходил в себя. – Ты Алешку напрочь бы сгубила за месяц! И этому шарлатану ты вчера ползарплаты отвезла?!

Инна молча села на стул.

Вадим с пузырьком сходил в туалет, смыл его содержимое в унитаз, а сам пузырек выкинул в мусорное ведро.

— Ну, вы даете, ерш твою медь, в перамидон! – Степаныч не мог успокоиться. – Вам что, аминалона мало? А если бы я не увидел эту гадость? Сколько раз я говорил – только спорт и физкультура, всё! Никакой химии! Для кого я старался шведскую стенку делал? Ты почему к ней не подходишь? Мать второй год  на ней бельё сушит.

— Она для маленьких, а не для меня, — проговорил Алешка. – Я уже с третьей перекладины макушкой потолок достаю.

— Никто тебя не заставляет по ней лазить! – Строго говорил Степаныч. – Упражнений – сотни. Подтягивайся, отжимайся, пресс качай, угол держи, еще что-то придумай! Было бы желание, а у тебя его нет! Ты – лентяй! Я тебе с первого класса говорю – работай над собой! Сейчас давно был бы другим человеком! И в школе бы столько проблем не было!

И Алешка, и Инна молчали – Вадим был прав. Стопроцентно прав.

 

Когда Николушкин учился в школе, произошел переход с десяти на одиннадцать классов, из-за чего в шестом классе Алешка не учился – их из пятого сразу перевели в седьмой.

Месяц за месяцем и год за годом, условия в школе для Алешки становились все ужаснее, а издевательства и унижения одноклассников – все более жестокими и  невыносимыми.

Хуже всего было на уроках труда. Молодого учителя Юрия Ивановича вообще не волновало, что происходило у него в классе.

После полученного ранения под Кандагаром и легкой контузии, путь демобилизованного Юры на биохимический завод был заказан. Также по состоянию здоровья ему отказывали в трудоустройстве  и в других местах. И лишь, учитывая многолетний труд его матери, которая проработала более двадцати пяти лет в Микулинской школе учителем начальных классов, Гаврилина согласилась взять Юру на работу учителем труда.

Казалось, что о таких простых понятиях, как «дисциплина», «техника безопасности» и «план урока» бывший контуженый воин-афганец никогда не слышал.

В мастерской царил хаос, все занимались тем, чем хотели. И если на обычных уроках и переменах другие учителя и девчонки были для одноклассников Николушкина слабым, но все-таки тормозом, то здесь они «отрывались» по полной.

Как минимум два раза за седьмой класс Алешку чуть не убили в прямом смысле. Первый раз он чудом увернулся от летящей в его голову киянки, а второй раз его толкнули в проходе между верстаками, и он, под общий хохот, упал лицом в пяти сантиметрах от пилы-ножовки, зубья которой торчали вверх.

Алешка удивлялся, как он тогда не погиб. Наверное, просто его хранил Бог.

После второго случая, им с матерью через Зинаиду Ивановну, удалось подписать у Гаврилиной освобождение от уроков труда.

— Что, нажаловался, дергунчик? Ябеда! – со злостью говорили мальчишки, узнав эту новость. – Зиночкин любимчик!

 

Один раз, когда мать послала Алешку в магазин за хлебом, на скамейке около дома сидели две бабульки. Выйдя из подъезда, Алешка поздоровался с ними.

— Здравствуй, Алешенька! – Ответили те.

— Вот, Семеновна, видишь, как бывает. Пьют, курят, спят с кем попало, а потом вот таких уродов рожают. —  Услышал Алешка вослед.

— И не говори, Матвевна, — также в полголоса ответила другая. – А с виду Инка такая кажется хорошая, и не подумаешь.

— Хорошая сейчас стала. А по молодости, говорят, знаешь, какая была… Про тихий омут, чай, слыхала пословицу? То-то и оно.

Алешка развернулся и пошел обратно к подъезду. В его глазах стояли слезы:

— Как вам не стыдно! Моя мама не такая! Вы ничего не знаете. Зачем вы все это придумываете?

— А мы чего, Алешенька? Мы ничего. Погода, говорим, хорошая сегодня. Тебе, наверно, что-то послышалось не то. – Ответила Валентина Матвеевна с первого этажа. – Ступай, милый, ступай…

Алешка махнул рукой и побежал прочь, подальше от старых сплетниц.

 

Последней каплей в терпении Николушкина стал случай в восьмом классе, произошедший в середине мая. На перемене, перед итоговой районной контрольной по физике, его так довели, так взвинтили нервы, что полчаса на уроке он даже не мог ручку взять, так дрожали руки. Не мог писать и сосредоточиться, а за пятнадцать минут до окончания, он сделал с двумя ошибками ровно столько, сколько учительнице хватило, чтоб с большим натягом поставить ему тройку с минусом. В итоге – четыре за год, и опять с натяжкой, учитывая его предыдущие оценки.

Придя домой, Алешка твердо заявил родителям, что он бросает школу, больше туда не пойдет, и попросил мать устроить его на почту почтальоном, поскольку на День Победы ему уже исполнилось пятнадцать лет.

На следующий день был итоговый диктант по русскому, но в школу Алешка не пошел. Вечером пришла Дроздова. Они вместе с Инной пытались образумить его, но безуспешно.

— Леша! Если ты сейчас не закончишь восьмой класс, тебе могут дать справку лишь об окончании семи классов, и восемь с половиной месяцев, что ты отучился в восьмом классе,  вообще тебе не засчитаются. Ты за восьмой класс будешь не аттестован. А с семью классами ты на почту устроиться не сможешь. – Схитрила Зинаида Ивановна, выкладывая последний аргумент. – Так что давай, я тебе сейчас продиктую диктант, садись за стол. Две недели доходишь в школу, а потом, если не передумаешь к тому времени не ходить в девятый, мы дадим тебе справку  о прослушивании восьми классов.

— Не передумаю! – Упрямо заявил Алешка.

Алешка написал диктант и сделал грамматическое задание на пятерку, а на следующий день пошел в школу.

В тот же вечер, Зинаида Ивановна на кухне, когда они вдвоем за закрытой дверью пили чай с Инной, потихоньку, чтоб Алешка не слышал, сказала:

— Инна Ильинична! Я надеюсь, Вы понимаете, что Алешке с его головой нужно заканчивать не только девять, но и одиннадцать классов, после чего обязательно поступать в юридический, как он и хотел?

— Конечно, Зинаида Ивановна, — отвечала Инна. – Но как дальше быть с его настроем, я не знаю.

— Не буду Вас успокаивать, — сказала Дроздова, — но в девятом, выпускном классе, когда начнется подготовка к экзаменам, будет еще сложнее. У него вообще может случится нервный срыв, а это сами понимаете… Повлиять на одноклассников я не могу, если они такие жестокие. Вы сами знаете, сколько мы ходили, разговаривали с их родителями, сколько раз Вадим Степанович в школу приходил.

— Да, конечно, я знаю. Спасибо Вам, Зинаида Ивановна, еще раз за все то, что Вы сделали для Алешки.

— Ну что Вы, Инна Ильинична! Ничего я не сделала, я просто пыталась помочь, но результат, увы, нулевой.

Дроздова глубоко вздохнула:

— Думаю, у Вас есть только один выход.

— Какой? – Инна с надеждой подняла глаза.

— Алешке нужно уехать в деревню и у бабушки закончить девятый класс. Насколько я знаю, он там родился и это место ему очень нравится. Березовская, так кажется?

— Да, — подтвердила Инна. – Она ему каждый день снится. Но где гарантия, что там будет все хорошо?

— По крайней мере, хуже точно не будет, поверьте! – с надеждой сказала Зинаида Ивановна.

— Пожалуй, Вы правы. Это действительно единственный выход.

 

Обсудив этот вариант с Вадимом, они еще два дня думали, стоит ли переезжать. Одного Алешку к родителям Инна отпустить не могла, поскольку Полина Петровна, во-первых, часто болела, а, во-вторых, была безграмотной и не смогла бы помочь ему в учебе, если что. Если уезжать, то всем, с последующим обменом квартиры на Молокино, где Алешка пойдет через год уже в десятый класс.

Подумав пару дней и поняв, что действительно, это самый правильный и единственный вариант, они  сообщили о своем решении Алешке, восторгу и радости которого от услышанного не было предела.

 

14.

В конце июля Инна вместе с Верой пошли к Климовичам, чтобы записать Алешку в школу.

— Я еще тогда удивилась, — сказала Алла Михайловна, — Васе говорю, ну куда же Инна его увозит в первый класс? Мы его тут все с самого рожденья знаем, здесь намного лучше Алешке было бы.

— Да, Алла Михайловна, вы оказались правы. – Согласилась Инна. – В деревне ему было бы лучше. Но я там, в Микулинске, тогда квартиру только что получила, а тут мать больная и безграмотная. Вот и забрала.

— Да, это все понятно. – Сказал  Василий Васильевич. – Кто же заранее все может наперед знать? Ну, как говорится, лучше поздно, чем никогда.

— Это точно, Василий Васильевич! – улыбнулась Инна. – Вот только его личное дело пока в Микулинской школе, я его смогу подвезти позже, где-то осенью.

— Ничего страшного. – Ответил Климович. – Мы Алешку и так знаем, когда привезешь, тогда и будет.

В дверях появилась Нина:

— Чай поспел. Пойдемте на кухню!

 

Грибов в том году было очень много. После сенокоса Алешка со Степанычем, когда у того был выходной, ходили за белыми на бугры, вверх по Извилихе. Много их насушили, намариновали,  Степаныч часто готовил своё фирменное блюдо кандер  — белые грибы с картошкой и луком, тушеные в молоке.

Алешка не мог спокойно проходить мимо подберезовиков, подосиновиков, крепеньких и маленьких сыроежек, лисичек, моховичков, хотелось их сорвать и положить в корзину, но Степаныч говорил:

— Алешка, зачем ты место ими занимаешь? Все равно полная корзина белых будет.

В собирании грибов Репину не было равных, казалось, что он вытаскивает их прямо из-под земли. Отчасти это так и было.

Несколько лет назад, когда Алешка впервые пошел с ним в лес, он  очень расстроился, когда у него в корзине лежали два белых, а у Степаныча было уже штук двадцать.

— Где ты их находишь? – Удивлялся Алешка. – Почему я не вижу?

Вадим Степанович засмеялся.

— А ты смотри внимательнее. Я вот, например, уже сейчас рядом три штучки вижу.

Алешка обернулся, посмотрел вокруг.

— Шутишь?

— Ничуть. – Ответил Степаныч. – Вон, прямо, видишь небольшой бугорочек мха?

— Ну.

— А теперь подойди к нему и аккуратно открой, как крышку.

Алешка подбежал к бугорку, увидев боковым зрением, что рядом стоят еще два таких же бугорка, на которые он раньше никогда не обращал внимания. Потянув вверх кусочек мха, Алешка увидел под ним темно-коричневую шляпку.

— Ух, ты! – Обрадовался Николушкин. – Вот это да!

Настроение резко улучшилось. Хотя Степаныч все равно находил грибов больше, Алешке всегда нравилось ходить с отчимом за грибами.

С тех пор прошло несколько лет, но Алешка  каждый раз с трепетом открывал эти маленькие моховые кочки.

Последний раз, когда они ходили за грибами, Алешка почему-то вспомнил то, что ему когда-то рассказывала бабушка. Это сейчас поход в лес за грибами – увлечение, хобби, а в годы войны – грибы и ягоды были огромным подспорьем для их большой семьи, чтобы не умереть с голоду.

В семье Петра Михайловича и Степаниды Яковлевны Михейкиных было семь детей. Впрочем, семи вместе у них никогда не было – когда родилась их последняя дочь Вера, двоих старших (Вани и Кати) в живых уже не было.

Жили они в лесу, на кардоне, в Свекорском районе, в семидесяти километрах юго-восточнее Березовской. Рядом с кардоном протекала небольшая речушка Салакшей – еще один приток Свекоры. В двух с половиной километрах от кардона было село Салакшино, получившее свое название от речки.

Петр Михайлович работал лесником. Еще до войны, возвращаясь как-то зимой с обхода в сорокаградусный мороз,  у него прохудились валенки, и он обморозил ноги. После этого случая, он остался инвалидом, на войну его не взяли.

Старшим в их семье был Александр, все называли его Шуркой. Шурке было тридцать лет и уже двое маленьких детей, когда он на спор с мужиками, в конце апреля, решил переплыть Свекору.

Трое подвыпивших мужиков стояли и подзадоривали Шурку. И лишь его друг отговаривал:

— Шурка! Не делай этого! Вода холодная, вдруг ногу сведет.

Но Шурка, махнув рукой, пошел в воду. На его два крика: «Тону!», мужики засмеялись, а когда Шурка третий раз закричал страшным, не своим голосом и скрылся под водой, было уже поздно. Тело нашли только через десять дней, внизу по течению.

Похоронив мужа, Глаша поняла, что ждет третьего ребенка. Срок был маленьким, полтора месяца. И врачи, и родственники, все уговаривали Глашу прервать беременность пока не поздно – третий ребенок для вдовы, работающей в салакшинском колхозе на трудодни, был бы явно лишним. Но набожная Глаша даже и слышать ничего не хотела об аборте! И впоследствии, она никогда ни разу не пожалела об этом.

Первым признаком того, что Глаша поступила правильно, сохранив ребенка, было то, что Тоня родилась седьмого января, как раз на Рождество.

Всю жизнь Глафира одна детей поднимала, замуж после Шурки так и не вышла. А сейчас, когда дети давно выросли, и Григорий с Людмилой уехали далеко, Антонина жила со своей семьей рядом с матерью, заботилась о ней, покоила её старость.

Второй сын у Михейкиных, Ваня, умер в одиннадцать лет, перед самой войной, от менингита головного мозга.

Третьей была Полина. Учиться ей никогда не нравилось. В Салакшинскую школу ходить нужно было лесом. Как только началась война, она сразу же забросила школу, окончив лишь два с половиной класса.

Родители продолжать учиться Полину не заставляли. Сначала она помогала матери по хозяйству, ухаживала за скотиной, собирала около кардона грибы и ягоды, а когда ей исполнилось двенадцать лет, пошла работать вместе с Шуркой на заготовку леса.

На два года младше Полины, был Николай.

Катерина умерла в сорок седьмом, за полтора месяца до рождения Веры, от воспаления легких. В середине декабря она заболела, но через две недели ей стало намного лучше. Одноклассницы пришли к Кате и пригласили её на елку в школу. Степанида Яковлевна не хотела пускать еще не окрепшую после болезни дочь, но та не послушалась мать и убежала с подружками – пропустить такое и не одеть сшитое специально мамой новогоднее платье, она не могла.

Второго января у двенадцатилетней Кати опять поднялась высокая температура, через три дня начался бред. Через неделю её не стало. В том же новом, новогоднем платье Катю и похоронили.

Вот так, по-разному, в большинстве своем трагично, сложились судьбы их детей. Но самой драматичной оказалась судьба Василия, который был на четыре года моложе Николая.

Коля, Катя и Вася, в отличие от Полины, всегда учились хорошо. В школе их всегда хвалили, ставили в пример.

Когда Николай был в армии, Василий стал главным помощником, опорой отцу-инвалиду, поскольку Шурка жил в Салакшино отдельно. Василий был очень отзывчивый, любил родителей, братьев и сестер, старался всем всегда помочь.

Он очень тяжело пережил смерть Кати, а когда в пятидесятом году умерла мать, Вася дольше всех не мог отойти от этого потрясения, постоянно смотрел в одну точку. Еще тогда Полина опасалась за его психику. Он даже не обращал внимания на маленькую Верку, которая подбегала к нему и просилась взять её на колени.

Через три года Василий ушел в армию. Однажды он чистил ружьё, забыв до этого его разрядить, и прострелил себе руку.

— Ну, все, Михейкин, это расценивается, как самострел, а значит – трибунал! – Сказал тогда один из сослуживцев.

Всю ночь Василий не сомкнул глаз, а наутро встал с поседевшей головой и помутнением рассудка.

Его комиссовали, признали недееспособным.

Полина к тому времени уже вышла замуж, и они с Ильей оформили опекунство над Василием. Лет пять он жил у них. Все это время болезнь прогрессировала. Полина до последнего не хотела его никуда отдавать, но когда стало ясно, что жить вместе с ним, под одной крышей, где подрастает Инна, невозможно, им пришлось оформить его в Средневолсжкий дом инвалидов, в котором он прожил более двадцати лет и умер в пятидесятилетнем возрасте.

Все эти годы, то Полина с Ильей, то Николай с Шурой, а потом – и Вера с Михаилом, регулярно навещали его, несколько раз брали с собой недели на две. Бабушка рассказывала Алешке, что последний раз дядя Вася приезжал, когда уже он родился, но Алешка этого не помнил.

Еще когда Катя была жива, Степаниду Яковлевну тяготила своя последняя беременность, а после её смерти – и подавно.  Оправившись еле-еле после потери Вани, смерть дочери Степанида Яковлевна пережить не смогла. Родив от переживаний Веру за два месяца до срока, она сильно состарилась, у неё приключилась куриная слепота, а потом – и рак желудка. Незадолго до смерти, в свои сорок девять лет, она выглядела лет на семьдесят.

Петр Михайлович с маленькой Верой переехал жить в Салакшино, где Вера закончила десятилетку. К тому времени здоровье Петра Михайловича ухудшилось, участились приступы астмы.

По окончании Верой школы, Полина с Ильей, забрали отца и Веру к себе. Василий к тому времени с ними уже не жил, но все лето у них всегда гостил Гришка – старший сын Шурки и Глаши, который был на три года старше Инны.

Полина всегда брала Гришу на каникулы. В конце августа, перед тем, как отправить его в Салакшино, Полина с Ильей, также как и Инну, полностью собирали Гришку в школу – покупали ему форму, рубашки, портфель, школьные принадлежности, да еще и сестрам его, Люсе с Тоней, иногда частично что-то покупали, если  оставались деньги. Как могли, помогали Глаше поднимать детей.  Летом они не делали различий между Инной и Гришей, относились к нему как к сыну, что Инне никогда не нравилось, она ревновала родителей к нему.

— Он же сирота! – говорила Полина дочери. – У него нет отца, какая может быть ревность?

— Ну и что? – упрямилась та. – Я же все равно родней! Тем более что я – девочка!

Повзрослев, Инна, конечно же, поняла, что в эти минуты была неправа, но в подростковом возрасте Гришку она не любила.

Сейчас Григорий жил в Набережных Челнах, работал на КАМАЗе. Он редко приезжал в Салакшино к матери, а к Катаевым не заезжал вообще. В глубине души Полине Петровне было обидно, что Гриша забыл её, даже с Днем Рожденья никогда не поздравлял.  Единственный раз, после армии он привез ей платок, который у Полины лежал в сундуке. Она его не носила, берегла. И лишь смотрела на него каждый месяц, когда перекладывала вещи и вспоминала маленького, доброго мальчика Гришу.

Николай работал сварщиком, и пока был жив отец, не замужем Вера и приезжал Гришка, он от каждой зарплаты отдавал часть денег Полине. Также Николай помог им с Ильей похоронить отца и сыграть свадьбу Вере.

Часто прибегала через дорогу к ним Валя Михейкина, а потом – и Игорь. Вот так они все и жили – большой, дружной семьей.

И всем всегда хватало места в доме Ильи Федоровича Катаева – и Василию, и Вере, и Николаю, и тестю, и всем племянникам Полины.

Родители и родные братья Ильи Федоровича давно умерли, а младшие сестры жили далеко, в Саратовской области. Отношения у Ильи Федоровича с сестрами были не очень хорошие, отчасти из-за того, что забрав к себе покойную мать, Наталью Александровну, они её уже через месяц определили в дом престарелых, где та вскоре и умерла. После смерти матери, Илья Федорович прекратил с Клавдией и Валентиной даже редкую переписку, и общение прекратилось вообще.

Зато родственники Полины до сих пор, спустя столько времени, все – и Носковы, и Михейкины, когда приезжали откуда-либо с поезда, всегда, прежде чем идти домой, обязательно заходили к Катаевым пообедать или, хотя бы, выпить стакан чая.

Алешка всегда восхищался и гордился своим дедушкой, доброта, радушие и гостеприимство которого не знали пределов. И пусть у дедушки была слабость, пусть он часто выпивал, когда был помоложе, это не мешало Алешке считать его самым лучшим дедушкой в мире!

 

15.

Суд над Ященковым состоялся в середине августа, перед самым путчем. Учитывая резонанс дела, Молокинский районный суд принял решение о выездном заседании. На сцене Березовского клуба установили в ряд несколько столов, их накрыли большой плюшевой темно-бардовой скатертью, на которую поставили два графина с водой и поднос со стаканами.

Несмотря на будний день, народу в клубе собралось много. Носковы, как потерпевшие, прошли на первый ряд; Николушкину с матерью, бабушкой и Вадимом Степановичем, с трудом удалось отыскать места в центре зала. Илья Федорович был на работе. Да и если бы он и был дома, все равно бы не пошел, поскольку ничего бы не услышал.

В зале было душно, несмотря на открытую дверь. Заранее было объявлено, что заседание начнется в два часа. Однако было уже четверть третьего, но машины с судьями все не было. Прокурор с защитником приехали поездом; воронок, в котором привезли Ященкова, стоял около клуба уже минут сорок, а судей все не было.

В половине третьего в зал вошли несколько мужиков, куривших у входа, и сказали, что судья приехал.

Мишку в наручниках доставили в зал два милиционера, провели на сцену и сели с ним по обе стороны на скамью, поставленную справа от стола  для судей.

Еще через десять минут на сцену поднялась девушка-секретарь и сказала громким голосом:

— Встать! Суд идет!

Из-за кулис появились трое мужчин в мантиях. Алешка сразу обратил внимание на среднего судью. Кроме того, что он немного споткнулся на ровном месте, что-то еще в нем  было не так и бросалось в глаза.  Это был высокий человек лет сорока пяти, в очках и с большими залысинами. Именно он и начал заседание:

— Прошу садиться. Слушается дело в отношении Ященкова Михаила Евгеньевича, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, уроженца поселка Березовская Молокинского района Средневолжской области по обвинению в преступлении, предусмотренном частью второй статьи 144 Уголовного кодекса РСФСР – «Кража с проникновением в помещение, либо иное хранилище».

Николушкин понял сразу – у судьи было ДЦП такой же формы, как и у него самого! И дефект речи, и гиперкинезы рук, когда он раскладывал перед собой документы – все было как у Алешки.

— Мама, ты видишь? – шепнул Алешка Инне.

— Тихо, я сама вижу, потом поговорим, — также шепотом одернула его мать.

Судебное заседание продолжалось, свидетели были удалены из зала. Судья вызвал для допроса потерпевшую.

— Вы, Носкова Вера Петровна, тысяча девятьсот сорок седьмого года рождения?

— Да, — ответила Вера.

— Расскажите, пожалуйста, как Вы заметили пропажу утром двадцать седьмого июня.

— Как обычно, в половине пятого, я вышла доить корову перед её выгоном в стадо, — начала Вера, — смотрю, а дверь у гаража открыта. Сначала  подумала, может сын с вечера забыл закрыть. А когда подошла ближе увидела, что пробой выдернут, а мотоцикла нет!

— Что было дальше?

— Дальше я разбудила мужа и сына. Вышли уже втроем и увидели, что следы примятой травы уводили в огород к забору, в котором были отодраны четыре доски. Наш дом находится на краю улицы, у леса. Сын сразу побежал к соседу, и они вдвоем на мотоцикле соседа поехали по примятому следу.

— Скажите, пожалуйста, суду, — продолжал председательствующий, — где у Вас хранится ключ от гаража?

— В основном, мы его оставляем слева от гаража на столбе, а в этот день, вернее – накануне  вечером, сын его принес домой.

Пока обвинитель и защитник задавали Вере свои вопросы, Алешка наблюдал за председательствующим, который делал какие-то пометки в документах.  Николушкин отметил, что судья ведет себя очень уверенно – он ни разу не оговорился, ни разу не запнулся. Внешние гиперкинезы  в этом человеке как бы гармонировали с его внутренним спокойствием и профессионализмом. Наверное, другим окружающим не было видно этого спокойствия, но Алешка это знал наверняка. Он пытался мысленно представить себя на месте судьи, вести заседание и говорить на такую аудиторию и не мог этого сделать, поскольку знал, что у него ничего б не получилось. Вместе с тем, юноша понимал, что этот профессионализм и самообладание – есть результат неимоверных многолетних усилий, неустанного самоконтроля и работы над собой.

«Да, — подумал Алешка, — не плохо, было бы познакомиться с этим человеком поближе. Его бесценные советы очень бы мне пригодились в жизни».

А между тем начался допрос свидетелей. Первой в зал  была приглашена Шумакова. Как обычно, на Лидке был черный шиньон и слишком много макияжа, уложенного совершенно без вкуса.

— Вы – гражданка Шумакова Лидия Михайловна, тысяча девятьсот пятьдесят первого года рождения?

— Да.

— И работаете Вы стрелочником на Фалтеевском переезде?

— Да.

— Вы предупреждаетесь об уголовной ответственности за дачу ложных показаний. Распишитесь.

Секретарь суда поднес Лидке бумагу, та расписалась.

— Вспомните, Вы дежурили в ночь с двадцать шестого на двадцать седьмое июня этого года?

— Да, — отвечала Шумакова, — это была моя смена.

— Лидия Михайловна, скажите, пожалуйста, Вам знаком подсудимый?

— Конечно, — сказала Лидка, — мы с Мишкой живем на одной улице.

— Хорошо, — продолжал допрос председательствующий, — скажите, в ту ночь дежурства видели ли Вы подсудимого? Если да, то, при каких обстоятельствах?

— Да, видела. Это было в начале четвертого, уже светать начало, — Лидка посмотрела в сторону Мишки, который сидел, опустив голову. – В это время как раз со стороны Березовской следовал грузовой. Я взяла флажок и как обычно, вышла из будки на помост.  После того, как прошел поезд, я увидела метрах в пятнадцати-двадцати от переезда человека, ремонтирующего мотоцикл. Я еще тогда удивилась, что кому-то не спится. Приглядевшись, я узнала в нем Ященкова и окликнула его. Мишка сразу испугался, с толчка завел мотоцикл, и, проехав мимо меня через переезд, тут же свернул с асфальта на проселочную дорогу, уходящую на Золотовку.

— Лидия Михайловна! А какого цвета и марки был мотоцикл? – задал вопрос обвинитель.

— В марках я не разбираюсь, а цвет мотоцикла был светло-зеленый.

— Лидия Михайловна, — обратился к свидетелю защитник, — Вы сказали, что только начало светать, а между Вами я подсудимым было более пятнадцати метров. Откуда такая уверенность, что мотоцикл был светло-зеленым? Не могли ли Вы ошибиться?

— Нет, не могла, — твердо заявила Лидка, — я же говорила, что потом Ященков проехал по переезду, от помоста его отделяло два метра. И к тому же, на самом переезде горят два ярких прожектора.

— Уж не хочет ли нам сказать уважаемый защитник, что Ященков в ту ночь угнал еще один мотоцикл другого цвета, о котором суду пока неизвестно? – председательствующий слегка улыбнулся.

По залу прокатился легкий смешок. Защитник опустил голову – понял, что вопрос был неудачным.

«Классно! – восхищался Николушкин, — он еще и с юмором. Здорово он сделал этого защитника! Молодец!»

— Тишина! Тишина в зале! – потребовал председательствующий. – Свидетель Шумакова, у Вас есть, что еще добавить по делу?

— Да. Я хотела еще сказать, что на месте ремонта мотоцикла что-то чернелось. Я быстро спустилась с помоста посмотреть, что там. Эта была отвертка. Я её подняла и отдала потом Виталию, который приехал часов в семь на переезд.

—  Потерпевший Носков! – обратился судья к Виталию. – Ответьте суду с места. Это Ваша была отвертка, которую передала Вам Шумакова?

— Да, моя, — сказал Виталий.

— Вам Шумакова сказала, что Ященков свернул на Золотовку?

— Да, говорила.

— После переезда Вы поехали в Золотовку?

— Нет, — сказал Виталий, — я просто узнал у тети Лиды, что это был Ященков, и мы с Колькой вернулись домой.

— А Колька – это сосед, с которым Вы, по словам Вашей матери, на его мотоцикле поехали по следу, правильно?

— Да.

— Еще вопрос. Скажите, потерпевший, — продолжал судья. – Из материалов дела следует, что накануне, в присутствии нескольких Ваших знакомых, Вы ремонтировали мотоцикл у себя в воротах рядом с открытым гаражом. Это так?

— Да.

— А подсудимый был тогда с Вами?

— Да, — ответил Виталий, — нас было трое: я, Колька-сосед и Мишка.

— Ященков во время ремонта заходил в гараж?

— Мы все туда забегали – то ключи гаечные брали, то отвертки, то масло.

— Понятно, — председательствующий наклонился к правому судье и что-то ему шепнул. – Ященков мог видеть, откуда Вы доставали ключ от гаража?

— Ну да, мог, — Виталий посмотрел на Мишку, — он всегда там у нас лежит, справа на столбе. Мы вместе с Мишкой не первый раз ремонтировали мой мотоцикл.

— А почему же  Вы в этот вечер унесли его домой? Может быть, Вы что-то почувствовали, или поведение подсудимого Вам показалось странным?

— Да нет, ничего такого я не заметил, — ответил Виталий. – Просто машинально в карман сунул, вот и все.

— Хорошо, присаживайтесь! Вы, гражданка Шумакова, тоже можете занять место в зале, — сказал судья. – В зал для дачи показаний вызывается свидетель Хромкина.

Пока милиционер, стоявший у двери, приглашал в зал Надежду, председательствующий что-то шептал на ухо левому судьи. Последний взял с подноса стакан, поставил его перед председательствующим и налил ему из графина воды.

В зал вошла невысокая сутулая женщина лет тридцати.

— Вы – Хромкина Надежда Евгеньевна, тысяча девятьсот шестидесятого года рождения, проживаете в селе Золотовка Луковцевского района и работаете учительницей начальных классов в школе, все верно?

— Да.

— Вы являетесь родной сестрой подсудимого?

— Да, все так.

— Надежда Евгеньевна, расскажите, пожалуйста, суду – двадцать седьмого июня утром подсудимый к Вам приезжал на мотоцикле?

Надежда посмотрела на брата и покачала головой:

— Мишка приехал где-то около восьми утра, мы уже проснулись, но на работу я еще не ушла.

— А что у Вас за работа в конце июня? – Спросил судья.

— Я веду школьный лагерь, с девяти часов.

— Ясно. Продолжайте, пожалуйста.

— Я удивилась, почему так рано, да к тому же на чужом мотоцикле. Думала, что-то с родителями в Березовской случилось.

— А что он сказал про мотоцикл? – спросил председательствующий.

— Сказал, что накануне купил в Березовской с рук за тридцать рублей, потому как у него у самого «Минск», а он всегда о «Восходе» мечтал, да только где ж ему взять денег на новый? – Надежда опять посмотрела на брата. – Если б я только знала тогда, что он его у Носковых украл, я в этот же день связалась бы с тетей Верой и все бы уладила, поверьте, гражданин судья! Отпустите Мишку, пожалуйста, он у нас хороший…

— Подсудимый, встаньте!

Ященков поднялся со скамьи.

— Почему так долго до Золотовки добирался, больше четырех часов?

— Мотоцикл глох постоянно.

— А зачем  украл мотоцикл? – задал вопрос судья.

— Прокатиться захотелось на «Восходе». – Пробурчал себе под нос Мишка.

— Ященков! Тебе девятнадцать лет, а ты рассуждаешь, как тринадцатилетний подросток, покататься ему, видите ли, захотелось. – Проговорил судья. – Нигде не учишься и не работаешь, семьи нет. Кстати, а почему ты не в армии?

— Плоскостопия, справка есть. – Опять еле слышно буркнул Мишка.

— Из материалов дела следует, что злоупотребляешь спиртным. Вот сестра за тебя хлопочет. А что ты будешь делать, если, допустим, отделаешься сейчас условным сроком? Опять присматривать то, что плохо лежит? Кто на какой столбик ключи прячет?

Мишка молчал и улыбался.

— Присаживайся. Вы тоже гражданка Хромкина займите место в зале, — сказал судья. – Суд переходит к преньям сторон.

В прениях Вера попросила наказать Мишку условно, без лишения свободы:

— Мишку я с детства знаю, они дружат с Виталиком. Понятия не имею, что на него нашло. Я не хочу, чтобы его посадили, не надо оступившемуся мальчику жизнь ломать. У них и так с матерью проблемы, отец сейчас в больнице лежит с сердцем.

От последнего слова Мишка отказался.

Суд удалился на совещание для вынесения приговора.

— Мам, — сказал Алешка, — а может Зинаида Ивановна и правда была права,  когда советовала мне в юридический поступать? Мне очень понравился судья, так себя уверенно ведет.

— Конечно права, — ответила Инна, — выучишься, человеком станешь. Только не надо нервничать и будь поспокойнее. И все у тебя получится.

— Юристом быть, несомненно, лучше, чем Печкиным, — подшутил над Алешкой Степаныч.

Все трое потихоньку засмеялись

 

— Встать, суд идет! – Объявила через пятнадцать минуть секретарь.

Судьи опять вышли, заняли свои места. Председательствующий открыл красную папку с гербом и начал читать:

— Оглашается приговор. Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Молокинский суд Средневолжской области в составе председательствующего судьи Зернова, судебных заседателей Потапова и Варфоломеева, при участии представителя государственного обвинения Чернышёвой, рассмотрев в открытом выездном судебном заседании уголовное дело в отношении Ященкова Михаила Евгеньевича, тысяча девятьсот семьдесят второго года рождения, уроженца поселка Березовская Молокинского района Средневолжской области по обвинению в преступлении, предусмотренном частью второй статьи 144 Уголовного кодекса РСФСР – «Кража с проникновением в помещение, либо иное хранилище», приговорил:

Признать Ященкова Михаила Евгеньевича виновным в совершении преступления, предусмотренном частью второй статьи 144 Уголовного кодекса РСФСР и назначить ему наказание в виде двух лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима. Данный приговор может быть обжалован в десятидневный срок в кассационном порядке в Средневолжском областном суде.

Зернов закрыл папку, и судьи снова удалились за кулисы. Люди вставали со своих мест, пробираясь к выходу. Надя Хромкина заплакала, подбежала к сцене, с которой под конвоем спускался Мишка.

— Что, покатался? – Она пыталась поцеловать брата, но он увернулся от нее. – Что же ты, Мишка,  наделал?

Минут через пять весь клуб опустел. И лишь в углу, на заднем ряду, прислонившись к холодному подтопку, осталась сидеть женщина лет пятидесяти с синем лицом. Все заседание она сидела тихо, не плакала, не пыталась что-то сказать. На неё никто не обращал никакого внимания, даже Надежда не подошла к ней. Женщина не встала, и когда уводили сына.

Это была местная пьяница, Зинка Ященкова.

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Лучший год

Сентябрь 1991 года

 

1.

Попросив благословения у матери и прочитав 90-й Псалом «Живый в помощи…», Алешка, перекрестившись трижды, в половине девятого утра, в понедельник, второго сентября, собрался в школу. На нем был новый черный костюм, белая рубашка, черные туфли, узенький модный галстук, а в руках – дипломат с кодовым замком.

Подойдя к зеркалу, Алешка внимательно осмотрел себя еще раз с ног до головы, поправил волосы.

— Дубровин уже, вон, пошел, — сказала бабушка, посмотрев в окно. — А ты все прихорашиваешься. Смотри, опоздаешь в первый день!

Полина Петровна всю жизнь всех торопила и подгоняла. Наверное, отчасти от того, что сама нигде не работала и из дома выезжала крайне редко. Когда же такое случалось, бабушка накануне спала плохо, просыпалась каждый час и приходила на перрон за тридцать минут до отправления поезда.

— А где букет? – спросил Вадим.

Алешка засмеялся:

— Вечно у тебя, Степаныч, одни шуточки! Я что – в первый класс, что ль иду!

— Зато – первый раз в эту школу! – Засмеялся Репин.

— Всё, побежал, а то действительно опоздаю. – Алешка поцеловал мать и бабушку, пожал Вадиму и дедушке руки, направился к порогу.

— С Богом, сынок! – Инна еще раз перекрестила сына.

— Господи, благослови! —  шептала про себя бабушка.

 

Народу на школьном дворе было немного – во всей школе училось около пятидесяти человек. Алешка  без труда отыскал глазами Руслана Забелина и Илью Меньшова. Они стояли с тремя девушками, одна из которых была Женя Глайс – русая девушка среднего роста.

Мама Жени работала кассиром на станции. Несколько лет назад Алешка с бабушкой летом покупали для дедушки билет до Москвы, когда тот уезжал за продуктами, дети там же, в кассе, и познакомились. Знакомство было, можно сказать, поверхностным. Двух  других своих одноклассниц Николушкин не знал вообще.

— Лёха! Иди сюда! – Крикнул Илья.

— Всем доброе утро! – Алеша, улыбаясь, подошел к одноклассникам, подавая мальчишкам руку.

Руслан поднял вверх палец:

— Минутку внимания! У нас – пополнение, в нашем классе стало уже шесть человек! Всем, кто знает и не знает – представляю нашего нового одноклассника и моего друга детства…

— Нашего друга! – поправил Илья.

— Нашего друга Лёху Николушкина! Прошу любить и жаловать. – Отрапортовал Забелин. – Лех! А ты всех девчонок у нас знаешь?

— Я только с Женей пока знаком. – Алешка посмотрел на Глайс. Женя заулыбалась.

— Нет ничего проще, представить тебе двух других наших девушек. – Илья перехватил инициативу у Забелина. – Ленка и Оксанка!

— Привет! Лена Артамонова – это я! – Улыбнулась невысокая темненькая девушка с каре, в руках которой был букет темно-бардовых георгин.

— Очень приятно, Алексей!

— А я – Оксана Михайлова! Рада знакомству, Леша!

— Взаимно!

Оксана была высокой девушкой. Алешке показалось, что она была даже выше его, а рост у Николушкина был метр семьдесят восемь. Длинные светлые волосы ниже пояса были собраны в хвост. Для своего роста, Оксана была не полной, но и худенькой её тоже назвать было нельзя.

Но больше, чем рост, Алешку поразили её глаза и взгляд. Николушкину показалось, что где-то, совсем недавно, он видел такие же большие голубовато-серые глаза. И не просто глаза, а именно такой немножко грустноватый взгляд из-под низкого лба. Но, определенно, до сегодняшнего утра Николушкин Оксану не знал и никогда раньше не видел. Он стал вспоминать, может быть, кто-то так сильно просто похож на неё, но не мог вспомнить.

Пока ждали классного руководителя, Илья убежал за школу.

— Марина идет! – Сказал Руслан.

Алешка оглянулся. К ним подходила молодая симпатичная круглолицая блондинка лет двадцати семи с короткими вьющимися волосами.

— Здравствуйте, Марина Трофимовна! – поздоровались ребята.

— Доброе утро, ребята!

— Это – Вам ото всех нас! – Лена протянула классному руководителю георгины.

— Спасибо, ребята, очень приятно! – Она взяла букет. – А где Илья?

— Только что тут был, к Извилихе побежал, наверное. — Сказала Женя. – Марина Трофимовна! А у нас – новенький!

— Мне уже сказали, — она улыбнулась. – Алексей, кажется?

—  Да, Николушкин Алексей. – Представился Алешка.

— А я – ваш классный руководитель. Преподаю русский язык и литературу. Зовут меня, как ты уже слышал, Марина Трофимовна. Фамилия моя – Иванова, только ударение не как обычно, а на втором слоге, как у художника.

— У какого художника? – Спросил Забелин. – Вы нам никогда ничего не говорили.

— Ты, что Руслан, не знаешь художника Иванова? – удивилась Марина Трофимовна. – Ну-ка, девочки, просветите Руслана.

Все трое засмущались, покраснели и опустили глаза.

— Да вы что, девочки? – еще сильнее удивилась она. – Никто из вас никогда не слышал об Иванове!?

— Александр Иванов – великий русский художник XIX века, — начал Николушкин. – Самая известная его картина – «Последний день Помпеи».

— Ай-ай-ай! – учительница, улыбнувшись, покачала головой. – Я уже тебя, Алеша, хвалить собралась, а ты немножко ошибся. Подумай еще. Ты на верном пути.

Алешка покраснел и стал напряженно думать, где он мог ошибиться.

— Ребята! Может кто-то исправит Алешу?

— Вы что, Марина Трофимовна, — сказала Оксана. – Наши познания в великом искусстве ограничиваются клубом и Юрой Шатуновым.

Все засмеялись, и Иванова вместе с ними.

— Может не Александр, а Алексей, или Иван? – Предположила Женя.

Марина Трофимовна рассмеялась еще больше:

— Нет, Женечка, с именем все в порядке, ошибка в другом месте!

— Значит, век – двадцатый, вместо девятнадцатого, ну а художник, поэтому, – советский. – Сказала Лена.

У Лены был необычный тембр голоса. Все слова она говорила нараспев, и поэтому её речь казалась деревенской. Никто из ребят так не говорил.

— Здесь нужно не гадать, а знать! – Марина Трофимовна посмотрела на Николушкина. –  Ну, что, Алеша, вспомнил?

— Да, — улыбнулся Николушкин. – Извините, просто от волнения перепутал. Конечно же, «Последний день Помпеи» — это Брюллов, а известное полотно Иванова – «Явление Христа народу».

— Молодец, Алеша!

— Это, вы сейчас на каком языке, а? — Забелин переводил быстро глаза то на Иванову, то на Николушкина. – Девчонки, вам не кажется, что мы не туда попали? Нам нужен девятый класс, а не Академия художеств! Пойдемте отсюда!

Опять все дружно засмеялись.

В это время, из-за  школы показался Меньшов, жуя жвачку.

— О, явление Христа народу. – Засмеялась Женя.

— Здравствуйте, Марина Трофимовна!

— Доброе утро, Илья! Ну, сколько раз можно говорить, пожалей ты себя, не губи этим куревом с ранних лет! Завязывай, а то потом сложнее будет. Я тебя не ругаю, просто мне твой организм жалко.

— Все, Марина Трофимовна, обещаю! А я что-то важное пропустил?

— Да уж, — сказала Лена Артамонова. – Мы тут у тебя спросить хотели – знаешь ли ты художника Иванова и его самую известную картину?

— Захарку-то, — нашелся Меньшов, имея ввиду слабоумного сельского мальчишку. – Кто ж его не знает! Еду я, значит, вчера на мотоцикле, а он на заборе красиво вырисовывает три известные объемные буквы.

Опять все дружно захохотали.

— Илья! Ну как тебе не стыдно! – Марина Трофимовна нахмурилась.

— HMR он писал, «хеви метал рок», а Вы, что подумали? – Илья сам засмеялся со всеми.

— Ой, как всё запущено! – сквозь смех проговорила Оксана. – Деревня ты, Шустрый, деревня и есть!

— А ты сама-то, Михайлова, давно ли такая грамотная стала?

— Да уж, скоро пять минут как будет! – И она опять звонко засмеялась со всеми. На этот раз –  над собой.

Алешке явно нравился этот веселый класс. Некоторое смущение перед девчонками сохранялось, но в целом добродушная атмосфера сразу подействовала на Николушкина успокаивающе. Он и сам очень любил поболтать и пошутить, но решил первое время больше слушать.

Тем временем Климович открыл торжественную линейку. Для Василия Васильевича это был юбилейный, двадцать пятый год в должности директора школы. Все было почти также, как и в далеком шестьдесят шестом – также по правую руку стоял Дубровин. Только морщин, да седых волос у обоих стало больше.

Также наблюдала за мужем Алла Михайловна. Кстати, география к ней так навсегда и «прилипла». А потом еще прибавилась музыка и обязанности школьного библиотекаря.

Но жизнь не стоит на месте, а, значит, в ней должно происходить и что-то новое.

Во-первых, и это главное, новым было большое кирпичное двухэтажное здание школы, построенное благодаря стараниям Климовича одиннадцать лет назад на берегу Извилихи.

Во-вторых, детей в Березовской совсем не оставалось. Выпускники стремились в город, учились там, обзаводились семьями, получали жильё. Классы были маленькие, по пять-шесть человек. А в шестидесятых набирали по два параллельных класса человек по двадцать пять в каждом. И такая тенденция не могла не тревожить директора школы.

В-третьих, маленькая Ниночка давно выросла. И сейчас, вместе с восьмым классом стоял их классный руководитель, учитель химии и биологии, Климович Нина Васильевна.

После первого звонка все пошли в класс.

В классе стояло шесть столов, по три в два ряда. Все сидели по одному. Алешку посадили на последнюю парту второго ряда. Перед ним сидела Михайлова Оксана. Оказалось, что здесь не нужно было ходить по кабинетам, учителя приходили в класс сами. Исключение составлял лишь кабинет химии, при котором была лаборатория.

На втором уроке в класс зашел Климович.

— Сидите, ребята, не нужно вставать, — он махнул вниз рукой. – Ну, теперь я вижу у вас полный комплект – три на три. Больше девчонки скучать не будут. Так что ль, соседка? – улыбнувшись, директор обратился к Артамоновой.

— Да ну Вас, Василь Василич, — засмущалась Лена. – Мы и так не скучали никогда.

— Ну, понятно, в том году может ты и не скучала, потому, как Антон учился за стенкой в девятом классе. – Климович опять подшутил.

Ребята засмеялись, Лена покраснела еще больше.

— Ну как, Алексей, устроился? Все в порядке?

— Да, спасибо, Василий Васильевич, все хорошо.

— Ну и славно. Надеюсь, тебе у нас понравится.

— Уже понравилось, Василий Васильевич! – радостно сообщил Николушкин.

Алешка возвращался домой и всё думал об Оксане, которая почему-то никак не выходила у него из головы. «А может я все-таки видел её мельком в клубе или в вагоне?» — Ему так и не давала покоя её внешность. Уж больно знакомые были глаза и взгляд. Нет, не видел он её нигде раньше. Девушку с таким ростом, он обязательно бы запомнил. И знакомых с таким взглядом ни здесь, ни в Микулинске, у него не было.

 

Дома Алешка взахлеб рассказывал про свой первый день:

— Мам, ты даже представить не можешь, как здесь хорошо! Такой веселый и дружный класс, такая атмосфера! Если сравнивать с Микулинском – это небо и земля! А я столько лет там мучился, дурак! А Марина Трофимовна нисколько не хуже Зинаиды Ивановны.

— Я рада, сынок, если это действительно так, — улыбнулась Инна, — но не торопись с выводами, время покажет.

— А кто там у вас еще в классе учится, кроме Руслана и Ильи? – поинтересовалась бабушка.

— Три девчонки – Женя Глайс, Лена Артамонова и Оксана Михайлова.

— Ну, Глайс, это понятно чья, — начала рассуждать вслух Полина Петровна. – Артамонову тоже знаю, у неё мать в детском саду поваром работает, там где-то в Красном доме они живут.

— Да, бабушка, — уточнил Алешка. – Василий Васильевич её соседкой называл.

— А как, ты говоришь, третья фамилия?

— Михайлова.

— А вот эту что-то не знаю, фамилия вообще не наша, не березовская. Инна! – обратилась она к дочери. – Может, ты знаешь?

— Нет, мам,   тоже впервые слышу, в мою молодость Михайловых у нас не было.

— Ладно, будем ждать нашего  прокурора. — Улыбнулась бабушка. — Верка-всезнайка у нас все знает.

Уроков в первый день не задали. Алешка позвонил Зинаиде Ивановне, поздравил с Днем Знаний, вкратце рассказал  про свой первый день, поинтересовался как у неё дела. В конце разговора Николушкин передал привет её дочкам и мужу. Обтекаемой дежурной фразы «Всем привет!» он избежал специально, чтобы Дроздова поняла, что к бывшим своим одноклассникам это не относится.

Бабушка оказалась права – Вера знала все.

— Это, Поль, знаешь, мне кажется, кто?

— Кто?

— Покойной Люськи Сорокиной младшая дочь, которая с Галькой живет.

— А почему ты так решила? – спросила сестра.

— Помнишь, она жила перед смертью с каким-то приезжим алкоголиком около Никитиных? А золовка его называет Мишкой Михайловым.

— А кто такая Люся Сорокина? – поинтересовался Алешка.

— Была тут у нас одна многодетная женщина, чуть постарше твоей бабушки. – Начала Вера свой рассказ.

— Моей мамы, наверное, ты хотела сказать, — поправил её Алешка.

— Да, нет, Алешка, я не ошиблась, – сказала Вера. – У неё было четыре взрослые дочери. Вот, как раз дочери, наверное, и ровесницы твоей матери.

— Надька, самая старшая, со мной и училась. – Согласилась Инна.

— Ну вот, — продолжала Вера. – Две из них уехали куда-то совсем далеко, третья в Средневолжск, а четвертая, Галька, замуж здесь вышла, за Сашку Крашенинникова, они около школы новый дом недавно построили.

— Я знаю, где Сашка Крашенинников живет. – Сказал Алешка. – Вроде Оксана после школы туда и пошла.

— Вот-вот, значит точно она. А у этой Оксанки, есть еще и брат, они с ним погодки. Но Люська их родила поздно уже, лет в сорок семь. И отец у них тоже другой, чем у старших сестер. Вот самый Мишка Михайлов и есть.

— А от чего она умерла, тётя Вера? – Спросил Алешка. Ему почему-то было очень интересно слушать, что рассказывала Вера.

— Вот этого я, Алешка, уже точно не помню – не то рак, не то инфаркт, не скажу. Оксанка с братом маленькие совсем были, в школе еще не учились, лет шести-семи, когда с отцом остались. А он, алкоголик, заставлял их по вагонам милостыню просить на пропитание, я сама один раз их видела, когда с работы ехала. Но это было недолго, может дня три-четыре. Как только Галька узнала, что они попрошайничают, сразу же забрала их у отчима и стала на них опекунство оформлять. Вот тут-то и разразился скандал у Крашенинниковых.

— Почему скандал. – Удивился Алешка.

– Раиска, мать Сашки, никак не хотела допустить того, чтобы сын вешал себе на шею чужих детей. А у Сашки уже тогда своей девчонке годика три было. Вот он и метался – между женой и матерью. Дома Галька говорит одно, а мать – другое. Не брать детей, значит, разойтись с  Галькой, и оставить сиротой родную дочь. Но все-таки нашли золотую середину, — сказала Вера. – Брата забрала сестра в Средневолжске, а Оксанка эта у Крашенинниковых осталась. Смирилась Раиска, в конце концов, куда ей деваться.

 

Потом все пили чай. В десять часов Вера ушла домой. Первый учебный день подходил к концу.

Алешка лег, но долго не засыпал. Слишком много эмоций, впечатлений и информации было получено в этот день. Мысли накладывались одна на другую.

Он не знал, сколько лежал так без сна – может часа полтора или даже два. Но когда стал задрёмывать, то отчетливо услышал голос:

— Мальчик, а мальчик, дай, пожалуйста, на хлебушек!

Алешка быстро вскочил и сел на кровати:

«О, Боже! Нет! Этого не может быть!»

В лицо ему с укором смотрела шестилетняя девочка в сереньком застиранном платьице. Смотрела глазами Михайловой Оксаны.

 

2.

С середины августа стадо на южной стороне осталось без пастуха. Никогда еще ни один пастух не выдерживал этой изнурительной работы с апреля по октябрь без единого выходного дня, за исключением Троицы и Петрова дня, когда после обеда коров провожали в лес сами хозяева.

Коровы без пастуха, бывало, не ночевали дома по два-три дня. А тут, как-то в начале сентября коров не было уже шесть дней. Местные мужики за это время несколько раз ходили в лес, искали их, но поблизости, где-то километрах в семи-восьми от поселка, никаких следов не было. Хозяйки переживали, все молоко за это время наверняка перегорело, а коровы могли запуститься раньше времени.

В понедельник утром, после выходных, на почту дозвонился пасечник из деревни Речной, что находилась недалеко от истока Извилихи. Он сказал, что видел березовское стадо в субботу после обеда на правом берегу вблизи своей деревни. Было ясно, что вброд коровы перейти речку не могли, моста в том районе не было, значит, коровы обошли исток. По самым скромным подсчетам, стадо могло находиться километрах в двадцати пяти от поселка, не ближе. Опять-таки не понятно, куда они могли уйти за два дня после субботы.

В тот же день, часов в двенадцать около клуба состоялось собрание, решали кому идти за коровами. Оказалось, что выходной, у мужиков, кто помоложе и повыносливее, был лишь у двоих – Степаныча и Мишки Носкова.

Путь предстоял нелегкий. Понятное дело, что засветло мужикам обернутся не удаться. Дай Бог, чтоб добраться до захода солнца, лишь в один конец, до пасеки. А там куда, в темноте – не понятно.

Взяв с собой в рюкзаках воды и перекусить, мужики в половине второго отправились в путь. Степаныч с Мишкой надеялись, что стадо, может быть, попадется им навстречу, но этого не случилось.

В Речную пришли уже в седьмом часу вечера. Встретив местного мальчишку на велосипеде, они узнали, где находится пасека и сразу пошли к пасечнику. Им оказался добродушный мужчина лет шестидесяти, представившись Матвеичем.

— Проходите, проходите! – Видно было, что Матвеич  был рад гостям. – Сейчас я вас чаем напою с липовым медом.

— Спасибо, конечно, но мы спешим, — начал Степаныч. – Нам бы дотемна найти коров, а то скоро уже смеркаться начнет.

— Вы что, мужики! Быть на пасеке и не попить чая с медом – непростительное дело! — улыбнулся Матвеич. – Успеете! А то оставайтесь вообще ночевать, а завтра с утра займетесь поисками.

— Нет, что Вы! – возразил Михаил. – Дома будут беспокоиться, если мы не придем ночевать.

— Ну как знаете. А без чая я все равно вас не отпущу. – Пасечник тем временем поставил самовар и принес из сеней большую вазу с ароматным липовым медом.

За чаем Матвеич рассказал, где он видел коров, в какую сторону они направлялись.

— Хоть три дня почти и прошло, но далеко они не ушли. Сегодня грибники наши видели их в трех километрах отсюда. Сейчас, идите вон по той дороге, — Матвеич подошел к окну и показал рукой. —  Метров через шестьсот будет тропинка уходить вправо. Так по ней и идите по буграм, за третьим холмом сегодня и были ваши коровы.

— Спасибо Вам, Матвеич! – Поблагодарил Вадим. – Мед очень вкусный.

— Подождите еще минутку. – Пасечник опять вышел в сени.

Через пять минут он вернулся с двумя полулитровыми банками мёда.

— Вот, угостите своих домочадцев.

Поблагодарив еще раз пасечника, Степаныч и Михаил направились дальше. На улице уже смеркалось. Пройдя по тропинке минут сорок, мужики оказались за третьим холмом. Коров там не было. До следующего холма было еще метров восемьсот, не меньше.

— Все, Мишка, давай перекусим и назад. – Сказал Степаныч, присаживаясь под дубком. – Не могу больше, ноги гудят.

Он стал развязывать рюкзак

— Да, Вадим, километров двадцать семь мы с тобой уже отмотали, жаль, что без толку.

— Не говори. А еще назад столько же.

— Ну, ничего, как Илья говорит: «Дорогой отдохнем». – Усмехнулся Носков.

Они перекусили, закурили.

— Вот я, Миш, одного никак понять не могу, — начал Репин. – Скажи – ну зачем так мучиться, гробить себя? Я даже не беру во внимание сегодняшний день, он может, бывает такой раз в пять лет, а то и реже. Я, в общем рассуждаю. Возьми хоть нашего Федрыча. Эти ночные сенокосы по молодости, сейчас падает можно сказать со своим головокружением, а все косит. Ну кому это надо? Неужели банку молока не легче купить?  Нужен тебе творог – так две купи! Посчитай все трудозатраты, цену хлеба, комбикорма. И получится еще больше, чем две трехлитровых банки молока в день. В чем проблема?

Носков затоптал окурок.

— Может, Степаныч, ты и прав, да только мы уже по-другому не можем! Мы с самого детства копаемся в этом навозе, так, видно, и помрем где-нибудь в лугах. Это уже в крови.

Еще посидели минут пятнадцать. Сумерки сменяла темень. Из-за леса вышла луна.

— Ты, Степаныч, посиди, а я все-таки за тот холм схожу. Нет – так нет! И уж тогда домой. – Сказал Мишка, поднимаясь.

— Давай тогда, а я пока в рюкзаки остатки еды сложу.

Через десять минут Репин услышал крик:

— Степаныч! Нашел! Они здесь!

Коровы уже легли на ночлег.

— Жданейка! Жданейка! – Прокричал Степаныч подходя.

— Муууу! – Отозвалась на знакомый голос из середины стада одна из коров.

Поднять стадо из пятидесяти коров в темноте, при луне – дело нелегкое. Пока поднимаешь одних, другие ложатся. Ноги уже не шли, а надо было бегать быстро вокруг, поднимая всех. Минут сорок мужикам не удавалось поднять всех коров и вывести их на дорогу к дому.

— Жалко, Мишка, мы не догадались Бима с Казбеком взять, проще было бы поднимать. – Сказал Степаныч.

— Да ты чего! – возразил Носков. – Эти щенята не то, что мы с тобой. Они бы через двадцать километров выдохлись.

— Думаешь?

— И думать нечего! А особенно в лесу и в темноте. Сейчас бы хвосты поджали и скулили бы около ног. Только мешались бы.

Когда все коровы поднялись и вышли на дорогу, никто из них больше не ложился, все стадо послушно побрело домой.

Весь обратный путь мужики шли молча. Мало того, что они очень устали, дорога сама по себе завораживала. Луна, освещающая коров, бросала на лес огромные движущиеся тени, с одной стороны, и, медленно катилась рядом по блистающей дорожке, отражающейся в Извилихе, — с другой.

Домой на «автопилоте» пришли около трех часов ночи. Суп Степаныч ел, глядя в одну точку, не на какие вопросы отвечать сил не было. Потом поднялся, еле-еле, качаясь, дошел до дивана и повалился прямо в одежде.

Спал он беспокойно, постоянно вскрикивал:

— Эй! Эй-эй-эй! Ну, пошли, ерш твою медь! Эй!

Как потом выяснилось, за тринадцать часов Мишка со Степанычем прошли пятьдесят пять километров, не считая кругов, когда поднимали стадо.

 

3. 

После разговора на школьном дворе про художника Иванова, за Алешкой в классе быстро приклеилось прозвище Академик.

— Да ты, Леха, не переживай, — успокаивал его Илья. – У нас в школе у всех пацанов кликухи есть. Я, например, Шустрый, а Руслан – Побелкин.

Николушкин засмеялся.

— А я, Илья, не переживаю. Просто мне кажется, что оно слишком уж неправдоподобное для меня, не дорос я до него.

— Пока – в самый раз, — весело сказала Женя. – А после Нового года, посмотрим на твои дальнейшие знания, может, Профессором станешь.

И опять класс наполнился добрым смехом.

«Что ж, Академик, так Академик, – подумал Алешка. – Это же в миллион раз лучше Дергунчика и Трясучки».

 

В субботу на большой перемене пришли Антон Ларионов и Колька Шиморин. Антон с Колькой только в этом году закончили девять классов. Первый поступил в Луковцевское педучилище на физрука, а второй учился в Молокинском ПТУ на токаря. Шиморин жил дома, каждый день ездил на занятие в Молокино, а Ларионов приехал из Луковцева в пятницу поздно вечером на выходные, поскольку в субботу они не учились. Жили они оба в Красном доме в соседних подъездах.

Колька был круглолицым и высоким брюнетом, выше Николушкина на полголовы. За свой огромный рост Шиморина все звали Стёпой в честь известного михалковского героя-милиционера. Антон был среднего роста, худощавый, русый с веснушками.

И с Антоном, и с Колькой Алешка был давно знаком. У Антона мать работала в Березовской страховым агентом, не раз приходила к Катаевым страховать дом вместе с Антошкой, когда Алешка до школы жил у бабушки. Мальчишки так и познакомились. С Колькой Алешку в клубе года два назад познакомил Руслан Забелин, когда Николушкин изредка летом ходил на дискотеки.

Алешка был их ровесником, поскольку пошел в школу восьми лет и учился не со своим годом.

— Привет, Антон! – Увидев его около класса, Лена Артамонова обрадовалась, подбежала и поцеловала его в щеку. – Ну как, студент, прошла твоя первая неделя? Рассказывай!

— Нормально всё, Лен. Привыкаю помаленьку. – Антон положил ей на плечи руку, обняв её.

— А похудел-то как! – сокрушалась Лена. – Наверное, питаешься одной сухомяткой, бедненький!

Антон засмеялся.

— А вот и не угадала! Готовлю себе и суп, и макароны.

— Суп?! – переспросила Лена. – Так я тебе и поверила! Заставишь тебя суп варить. Суп у нас с Оксанкой на следующий год будешь есть, когда мы тоже там учиться будем.

— Здравствуй, Антон! – выходя из класса, сказал Алешка.

— Ба! Какие люди! – удивился Ларионов, протягивая руку. – Привет, Леха! Ты что, здесь учишься?

— Да, мы с родителями летом сюда переехали.

Лена ушла с девчонками в класс.

В холле, напротив их класса, стоял теннисный стол, на переменах мальчишки играли в теннис. Сейчас Меньшов с Колькой  доигрывали партию. Руслан стоял около окна и ждал, чтобы следующую партию сыграть с победителем.

— Лёха! А давай после Руслана мы с тобой сыграем? – Предложил Ларионов.

— Нет, Антон, я не умею. – Сказал Николушкин.

— Так учиться надо! – С улыбкой сказал Антон. – Давай попробуем, не бойся!

— Думаю не стоит, — сказал Алешка, — все равно не получится.

В этот момент Меньшов проиграл Шиморину.

— Ты понимаешь, Леха, в чем тут дело. Наш Антон Геннадьевич уже как неделю учится на учителя физкультуры, а практики у него до сих пор не было. – Илья прикалывался над Ларионовым. – Так не обижай нашего будущего физрука, пусть он на тебе потренируется, обучит тебя игре в теннис. А то столько времени учился и только одна теория.

Добрая шутка всем понравилась. От смеха Забелин не взял от Шиморина легкую подачу.

— Шустрый, ты будешь виноват, если я проиграю Стёпе. – Руслан пригрозил Меньшову.

— Ну, так как, Леха, сыграем после? – Антон повторил вопрос.

С одной стороны, Николушкину очень хотелось попробовать, а с другой, — он почти был уверен в том, что ничего не получится.

— Не знаю, Антон. Ну ладно, давай попробуем! – Согласился он.

Алешка оказался прав наполовину. Совсем не получалось у него только в самом начале, а потом стало немножко получаться. И не один из четырех присутствующих парней не посмеялись над ним, а лишь искренне радовались, когда изредка Алешка принимал от Антона подачи.

Алешку так увлекла игра, что он потом каждую перемену стал играть, то с Русланом, то с Ильёй.

 

В последнюю субботу сентября Женя Глайс всем объявила:

— Ребята! Всех сегодня жду у себя на День Рожденья в шесть часов. – И персонально посмотрев на Николушкина, добавила. – И ты, Лёшка, тоже приходи обязательно, буду ждать. Знаешь, где я живу?

— Да, знаю, спасибо, Женя! Не обещаю, но постараюсь.

— Так! – возмутилась Женя. – Все слышали? Что это такое: «Не обещаю»? У нас так не принято. Будут только все наши, да Наташка с Надькой из восьмого класса. Вот и всё, ты всех знаешь! Буду ждать, а то – обижусь! – Улыбнулась Глайс.

— Хорошо, Женя, я приду.

Если бы он это знал заранее, они бы с мамой обязательно съездили бы в Молокино, выбрали бы подарок для Жени, но времени для этого уже не было. Поэтому после школы Алешка зашел в магазин. В сельпо никакого подходящего подарка он не нашел, пришлось купить конфеты.

— Здравствуйте, тетя Дуся. Дайте мне, пожалуйста, коробку конфет. – Сказал Алешка.

— Пожалуйста. – Дубровина подала коробку конфет. – Ну как, Алеша, нравится тебе здесь учиться?

— Да, очень нравится.

— Дмитрий Семенович тебя каждый день хвалит, говорит, что голова у тебя светлая.

— Спасибо. – Алешка засмущался и вышел из магазина.

Подходя к дому, Николушкин подумал, что прямо сейчас надо затопить баню, чтобы пораньше помыться и до половины шестого обсохнуть.

— А ты никуды не пойдешь! – Заявила бабушка, когда Алешка сказал про День Рожденья.

— Это же почему, бабушка? – Спросил Алешка.

— А сам не догадываешься?

— Из-за рук что ль? Ну, бабушка, не обязательно я там буду сам в тарелку какие-нибудь салаты накладывать. Посижу просто, съем, например, кусочек яблока или груши. Я же туда не есть иду, а просто пообщаться.

— Мам, да пусть сходит, — сказала Инна, — ничего плохого в этом я не вижу.

— Нечего делать! – повторила Полина Петровна. – Не будьте такими простаками, там же обязательно вино будет, а может даже и водка.

— Ну и что? – Улыбнулся Алешка, — я же пить не буду, ты же знаешь. Не стоит вам за меня беспокоится. А перед дискотекой, часов в десять, я домой заскочу, покажусь, чтоб вы не волновались.

— Ты-то сам не будешь, я знаю, — продолжала возражать бабушка. – А кто-нибудь, наподобие Меньшова, специально нальет тебе в сок водки, и ты не заметишь и выпьешь. В школе к тебе хорошо относятся, не обижают, как в Микулинске, и слава Богу. Вот и радуйся.  А в друзья ты к ним не набивайся, они люди здоровые, пьют да курят. Не нужна тебе их компания.

— Да кто пьет и курит? – возмущался Алешка. – Бабушка, ты что?

— Полина Петровна! Что-то Вы чересчур фантазируете, — вступился за Алешку Степаныч. – Пусть человек сходит, пообщается.

Полина Петровна вся пошла белыми пятнами.

— А ты вообще не лезь не в своё дело! Сиди и помалкивай! Он тебе не родной, и тебе его не жалко!

— Тьфу, ты ерш твою медь, в пирамидон! – Репин вышел на мост, сильно хлопнув дверью.

— Мама! – закричала Инна. – Почему ты Вадима обидела? Что он тебе плохого сделал? Он с восьми лет Алешку знает и любит!

— Себя он только любит, твой Вадим, а не Алешку! Никогда не поверю! – не унималась Полина Петровна!

— Да как у тебя язык поворачивается говорить такое, мама? Что с тобой сегодня? – Инна заплакала. – Иди, сынок, затопляй баню, а вечером пойдешь к Жене.

— Он никуда не пойдет! Пока Вы живете в этом доме, я хозяйка! – Бабушка поправила на голове сбившийся платок. – Все! Разговор окончен!

У Алешки от возникшего на ровном месте скандала, сильно разболелась голова, он лег на кровать. Ему очень хотелось сходить на День Рожденья. Он знал, что бабушка абсолютно не права, никто ему ничего в лимонад не подмешает. Он мог бы конечно молча одеться и уйти, тем более, что мать со Степанычем были полностью на его стороне, но он этого не сделал, остался дома. Он знал, что после его ухода скандал бабушкой будет продолжен.

В понедельник он извинился перед Женей, сказал, что у него болела голова.

В октябре был День Рожденья у Руслана Забелина, Алешка не пошел по той же самой причине.

После этого, Николушкина никуда в компании приглашать не стали, включая новогодние праздники.

 

4.

В начале октября в школе решили провести КВН между восьмым и девятым классами. На всех переменах ребята только и знали, что обсуждали сценарий, придумывали разные шутки, боялись, что их секреты случайно дойдут до восьмиклассников.

Один раз, на уроке биологии Меньшов начал что-то говорить про КВН, но Лена тут же его одернула:

— Илья! Мы не одни, забыл что ли? Это биология, а не литература!

Нина Васильевна заулыбалась:

— Да ладно, Ленка, не переживай! Я своим все равно ничего не скажу.

Нина Васильевна была очень похожа на мать, почти одно лицо, даже очки носила такие же, как Алла Михайловна, но была выше последней на полголовы.

В выходной, на день Конституции, решили провести первую репетицию. Все пришли в класс к одиннадцати часам, ждали одного Руслана.

— Ну что же он как долго! – посмотрев на часы, сказала Марина Трофимовна.

Через три минуты в класс вбежал Забелин. По выражению его лица было видно, что что-то произошло.

— Слыхали, Игоря Талькова убили?

— Кто? Когда? – посыпались вопросы от одноклассников.

— Вчера, на концерте в Ленинграде,  — говорил Руслан. – Кто – пока неизвестно.

— Ну дела… — проговорила Марина Трофимовна. – Может, отложим репетицию? Что-то не до шуток сейчас, ребята.

— А может, вместо КВН, проведем вечер памяти Игоря Талькова? – Предложила Глайс. – А что, поговорим в клубе с Аленой, найдем минусовки, каждый споет по одной любимой песне.

— А что, мне Женькина идея понравилась. – Поддержала Оксана.

— Мне тоже, — сказала Марина Трофимовна. – У меня дома есть один журнал со статьей про Игоря. Если, ребята, еще посидеть в библиотеке и посмотреть подшивки газет, вообще можно провести замечательный вечер. Только надо это еще с Ниной Васильевной согласовать, как они это воспримут.

— Наверняка они тоже согласятся. – Предположила Лена.

Пока шло обсуждение, Оксана повернулась к Алешке:

— Алеш! А ты, какую песню будешь петь?

— Я? – удивился Алешка. – Ты что, смеёшься? Я со своими дикцией и волнением вообще петь не буду!

— Лёх, да ты что? – услышал их разговор Руслан. – Все же свои будут!

— Нет, ребята, не уговаривайте! – твердо заявил Николушкин. – Я из-за замедленной речи в ноты не буду попадать.

— Раз ты так решил, Алеша, – это твое право, — сказала Иванова. – Но я поддерживаю ребят, у тебя все отлично получилось бы.

— Хорошо, — сказала Оксана. – А если бы пел, то какую бы песню выбрал?

Алешка немного задумался.

— У него много песен, которые мне нравятся, так сразу и не вспомнишь. – Ответил Алешка. – И «Россия», например, и «Чистые пруды». Но спел бы я всё-таки, наверное, «Бывшего подъесаула».

— Какие вы, парни! Одна политика и война у вас на уме! – Усмехнулась Оксана. – А я больше у него лирику люблю, «Летний дождь» очень нравится.

— Он же сказал, в том числе и «Чистые пруды». Ты там много политики и войны увидела? – спросил Меньшов.

— Сказать-то сказал, а выбрал – все ж «Подъесаула», — не отступала Михайлова.

Как Алешка уже успел заметить, Михайлова и Меньшов постоянно спорили. Нельзя сказать, что они ругались между собой, но полушутя, ни та, ни другой не упускали возможности друг друга подколоть.

— Оксанка, ты чего? – удивилась Лена. – Так «Летний дождь» песня для мужского голоса?

— А у него все песни для мужского голоса, — заметила Женя. – Так что же, нам, девчонкам, вообще в концерте участия не принимать?

Нина Васильевна и её восьмой класс сразу согласились провести такой концерт. Поскольку Алешка отказался петь, его назначили ответственным за литературную часть вечера. Он просмотрел в библиотеке подшивки газет и журналов, нашел кое-что, очень хороший материал дали Марина Трофимовна и Нина Васильевна.

Алена Никитина в Молокине, в отделе культуры, нашла и переписала несколько минусовок. Не все, конечно, удалось найти, но многие.

На сороковой день в клубе состоялся концерт памяти. Были приглашены родители, знакомые, друзья. Народу было полный зал.

В начале вечера Николушкин вместе с художественным руководителем клуба  со сцены рассказали основные вехи в биографии Игоря Талькова. «Бывшего подъесаула» исполнил Артем Балыков – парень из восьмого класса с большой коричневой родинкой на левой щеке. От его исполнения Алешка был не в восторге.

Песню «Летний дождь» Михайлова спела замечательно. Вечер памяти – это не конкурс, жюри не было, никто никого не оценивал. Но для себя Алешка отметил, что если бы все-таки конкурс был, тогда победил бы их, девятый класс, а в индивидуальном исполнении – первое место обязательно заняла бы Оксана.

Концерт прошел успешно. И участники, и гости остались довольны.

Оксана не была суеверной девушкой, но если бы она могла тогда только знать, что будет через шесть-семь лет, то, ни за что бы, не взяла эту песню. Но своего будущего они, естественно, не знали – ни Он, ни Она…

 

Один раз после уроков Алешка дежурил. Он уже поставил стулья на столы, подмел и собирался начинать мыть пол, когда открылась дверь и на пороге появилась Алла Михайловна:

— Это тебя дежурить заставили? – удивилась Климович.

— Почему же заставили? – Ответил Алешка. – Просто по графику сегодня мой день.

— Да, — покачала она головой. – Не ожидала я, что в девятом классе у нас такие жестокие дети. Я была о них лучшего мнения.

Николушкин положил тряпку, разогнулся и сделал шаг к Климович:

— Мне кажется, что Вы не правы, Алла Михайловна, — сказал Алешка, глядя ей в глаза. – Мои одноклассники – замечательные ребята. Они не хотят, чтобы я ощущал себя каким-то ущербным, они относятся ко мне, как к равному, без каких-либо снисхождений. И я им за это очень благодарен!

За толстыми линзами очков, Алешка заметил только что появившуюся легкую улыбку Климович.

—  А ты, Лешка, наверное, прав, — сказала она, о чем-то задумавшись. – Вот,  почти что до шестидесяти лет дожила, а таких очевидных вещей не понимаю. Я, конечно, не психолог, но и педагогу с моим стажем, это непростительно.  Извини меня, пожалуйста.

— Что Вы, Алла Михайловна! – засмущался Алешка. – Не за что Вам передо мной извиняться.

— Хорошо-хорошо, не буду тебе мешать. – Алла Михайловна еще раз улыбнулась и вышла из класса.

 

5.

Сказать, что Алешка был рад учиться в новой школе, где встретил человеческие отношения и взаимопонимание, значит, не сказать ничего.

Для него началась новая жизнь, и не просто новая, а счастливая. Его душа каждый день оттаивала от постоянных злых насмешек и издевательств микулинских одноклассников,  уже не так часто мучили ночные кошмары.

Бывало, Алешка еще вздрагивал, когда на переменах сталкивался с малознакомыми учениками шестых-восьмых классов, ему казалось, что кто-то обязательно над ним посмеётся, но все было спокойно. Особенно Николушкин побаивался Серегу Плугина – двоечника и отпетого хулигана из восьмого класса. Но Серега также, как и все относился к Алешке хорошо, даже два раза они вместе сыграли в теннис. Алешке рассказывали, что до седьмого класса Плугин учился с ними, но Дмитрий Семенович не смог поставить ему по геометрии тройку за итоговую контрольную, и его оставили на второй год. Даже Климович уговаривал Дубровина не оставлять Плугина на второй год, всем хотелось поскорее его выпустить и раз навсегда забыть о нем, но завуч был принципиальным и непреклонным человеком.

Постепенно Алешка научился играть в теннис, один раз даже выиграл у Меньшова с преимуществом в одно очко. Возможно, Илья и поддался, но Николушкин этого не заметил – очень уж хорошие подачи в этот день у него получались!

Все было как будто во сне, как в сказке.  Алешке казалось, что если на земле есть рай, то называется он – Березовская.

Но помимо хорошего отношения березовских школьников, было что-то ещё. В его душе зарождалось какое-то новое и светлое чувство, объяснить которое он не мог.

Первый раз он почувствовал это уже в конце сентября, на контрольной по алгебре. На секунду, когда он поднял голову, все писали, Дубровин что-то заполнял в журнале. Перед Алешкой, склонившись над тетрадью, писала Оксана. В этот момент она поправила челку, видимо, волосы мешали ей писать. И вдруг он посмотрел на Михайлову как будто другими глазами, в его груди появилось необъяснимое ему тогда волнение.

«Какая же она красивая!» — подумал Алешка, продолжая как завороженный смотреть ей в спину.

От пристального взгляда, Оксана повернулась к Алешке и улыбнулась. Их взгляды встретились. Николушкин вдруг смутился, сильно покраснел, вмиг опустил голову и принялся решать задачу. Но думать над контрольной уже не хотелось, мысли были совсем о другом…

С тех пор Алешка почему-то когда разговаривал с Оксаной, больше обычного волновался и смущался, как будто ему было стыдно за тот пристальный взгляд на контрольной, который не остался для  неё незамеченным.

На вечере памяти Игоря Талькова, когда Оксана пела, Алешкино сердце готово было выпрыгнуть из груди. Ему казалось, что оно стучит так громко, что это слышат не только все присутствующие в зале, но оно мешает Оксане петь, сбивает её. Самое удивительное было то, что Алешка так сильно не волновался, даже когда двадцать  минут назад сам стоял на сцене и рассказывал биографию погибшего певца.

Что с ним тогда происходило, Алешка не знал. А может и догадывался, но боялся признаться. Даже самому себе.

 

— Ваши сочинения я проверила, — сказала Марина Трофимовна. – Все молодцы, написали хорошо, нет ни одной тройки. Но больше всего меня поразило сочинение Алеши. Столько там эпитетов, сравнительных оборотов и поэтичности! Я могу, конечно, и ошибаться, но мне кажется, что ты, Алеша, пишешь стихи.

Все обернулись назад, Алешка покраснел.

— Ну, что, Академик, давай колись! — сказал Руслан. – Выходи к доске и читай, если пишешь.

— Пишу немного, — засмущался Алешка. – Но только я их никому никогда не читал.

— И правильно делал, — сказала Оксана. – Но мы – не все, нам можно.

— Не стесняйся, Алеша, — улыбалась Иванова. – Выходи смелее к доске.

Алешка вышел к доске.

— Стихотворение называется «Моя малая Родина». – Робко начал Алешка.

 

Этот край люблю я всей душой,

Для меня он самый  милый,

Самый близкий, сердцу дорогой,

Самый лучший, самый он красивый.

            Я люблю за то, что много лет

            В том краю я жизнью наслаждался.

            И  не знал там горестей и бед,

            В Извилихе без забот купался.

Расстаться с ним мне приходилось,

В Микулинск уезжал чужой,

Но каждой ночью ты мне снилось,

Тянуло ты меня домой.

            Наш дом, что краше всех на свете,

Мне очень дорог с малых лет:

Ворота, садик, вётла эти –

Прекрасней места в мире нет!

Люблю тебя, моя Отчизна!

Твои пруды, речушку, лес.

И сердцем буду верен честно,

Пока я жив, пока я есть!

 

— Молодец, Алеша! – Похвалила Марина Трофимовна.

— Классно! А можешь еще что-нибудь прочитать? – спросила Лена.

Алешка стоял у доски и смотрел на Иванову:

— А может, хватит, Марина Трофимовна? – улыбнулся Николушкин.

— Еще одно, и хватит! – Ответил Меньшов за учительницу.

— Ну, что я могу сделать! – Иванова развела руками. – Публика требует.

Пять пар улыбчивых глаз добро смотрели на Алешку.

— Ну ладно, но это – последнее! – Сказал Николушкин. – А называется оно «Рассветы России».

 

Бледнеет луна на ночном небосклоне,

Багряной зарёй загорелся восток.

Вчерашнего дня уж никто не догонит,

Нам свежести утро подарит глоток.

            Рассветы России – в них бодрость и сила,

            Надежда удач в них грядущего дня.

            Небесные силы! Храните Россию,

            А с нею храните – тебя и меня!

Пора пробужденья повсюду витает,

И стелется дымкой туман у реки.

Прекрасней мгновенья уже не бывает,

Когда свои песни поют петухи.

            Рассветы России – в них бодрость и сила,

            Надежда удач в них грядущего дня.

            Небесные силы! Храните Россию,

            А с нею храните – тебя и меня!

Слезинки росы, словно жемчуг рассыпан,

В траве по колено нам их не собрать…

Любите рассветы! Рассветы России!

Восьмым чудом света их можно назвать!!!

            Рассветы России – в них бодрость и сила,

            Надежда удач в них грядущего дня.

            Небесные силы! Храните Россию,

           А с нею храните – тебя и меня

 

— Марина Трофимовна! А Вы Алешке по литературе пятерку поставите? – Спросила Женя, когда Николушкин закончил читать стихотворение.

— Обязательно поставлю, только не за сегодняшнее число, а за внеклассное чтение. – Ответила Иванова. – Садись, Алеша, очень хорошие стихи.

Алешка сел на своё место.

— Здорово, Алешка, мне понравилось! – Повернулась к нему Михайлова.

— Спасибо, Оксана!

И эта похвала для него оказалась самой лучшей.

 

6.

В середине октября начались дожди, все улицы размыло. Первомайская и Песчаная были еще более-менее в сносном состоянии, а вот по улице Маршала Конева, в конце которой и стояла школа, без резиновых сапог вообще было пройти невозможно.

Почти до самых Крашенинниковых были настланы деревянные мостки. Но поскольку, с одной стороны, эти мостки были в некоторых местах сгнившими, а с другой, — достаточно узкими для Алешкиной походки, то он, в основном, в школу шел рядом с мостками, по грязной тропе.

Справа от школьного крыльца, под окнами директорского кабинета, в землю была вкопана прямоугольная емкость с водой, где ученики и учителя ополаскивали грязную обувь, перед тем как войти в школу.

Однажды утром, когда Николушкин также ополаскивал свои сапоги, он на мгновение потерял равновесие и правой ногой полностью провалился в емкость, воды в которой ему оказалось выше колена.

Алешка очень растерялся, не знал, что делать. До начала занятий оставалось минут семь. Он уже хотел бежать домой переодеваться, пропустив при этом первый урок, когда из школы на крыльцо выбежал Климович:

— Алешка! Иди быстро ко мне в кабинет, — сказал Василий Васильевич, — все вопросы сейчас  решим,  не переживай!

Оттого, что кроме нескольких учеников младших классов, шедших за ним в школу, его в окно своего кабинета увидел и директор, Алешке стало не по себе.

— Быстро снимай куртку, возьми сменку в раздевалке и ко мне! – Повторил Климович.

Когда Николушкин вошел в кабинет директора, Климович уже стоял у платяного шкафа, дверцы которого были открытыми. Он подошел к двери и запер её на ключ.

— Вот, Алеш, совершенно новые носки с этикеткой, — Климович выложил на стул носки. – Рост у нас с тобой одинаковый, значит, брюки тебе будут в самый раз. Ну а в поясе ремнем утянешь, под пиджаком будет незаметно.

На спинке стула появились черные отглаженные брюки.

Алешка покраснел:

— Василий Васильевич, я не… неудобно.

— Запомни, Алешка, неудобно только спать на потолке, потому как одеяло падает, — пошутил Климович. – Давай-давай быстрее переодевайся, не стесняйся, а то вода холодная, простудишься еще. А свои брюки и носки оставь на полу, я их на батарею повешу, зайдешь после уроков. Ладно, я  выйду, постою у двери. Поторопись, скоро звонок.

— Спасибо Вам  большое, Василий Васильевич.

Климович открыл кабинет и вышел в коридор. Алешка переоделся, мокрые брюки и носки сам повесил на батарею за директорским столом.

Когда Алешка выходил из кабинета, прозвенел звонок.

— Все в порядке? – спросил директор.

— Да, Василий Васильевич, спасибо еще раз! – Проговорил Алешка. – Только я там Вам грязными сапогами натопал, лужи кругом…

— Ничего страшного, сейчас Татьяна Федоровна всё уберет, не переживай! У вас сейчас история, иди, готовься к уроку. Я задержусь на пару минут. – Климович улыбнулся.

Через пять минут в класс вошел директор, начался урок.

— Ну что, потомок Петра-бомбардира, расскажи нам о своем знаменитом предке и его Великом посольстве. – Пошутил Климович.

Все, кроме Меньшова, засмеялись. Илья посмотрел недоуменно по сторонам:

— Василь Василич! Но у нас, же нет Романовых?

Хохот усилился.

— Вот что с ним делать, а? – Обратился Климович к классу. – Промолчал бы – за умного сошел.  А сейчас хочешь – не хочешь, а придется двойку ставить.

Климович от души смеялся со всеми.

— За что, Василий Василич? – Удивился Илья.

— Ты на прошлом уроке был? – Спросил директор.

Меньшов открыл учебник, его глаза забегали по параграфу.

— Да нет этого в учебнике. Это я вам дополнительно на прошлом уроке говорил, под какой фамилией инкогнито путешествовал Петр по Европе! Слушать надо было меня, а не ворон в окне считать на берегу Извилихи.

Илья вздохнул и посмотрел на Оксану, которая выходила к доске.

Климович все-таки пожалел Меньшова и двойку ставить не стал.

 

Мария Якубовна и Михаил Павлович Сошниковы работали в школе лишь шестой год. Поначалу, когда только восемнадцатилетняя Маша вышла замуж и вернулась после окончания педучилища к себе домой, в Березовскую, она и не надеялась устроиться на работу в свою родную школу, из-за того, что мест, как обычно, не было. Помог случай, причем  очень печальный.

Весной восемьдесят шестого, в конце учебного года, скончалась ветеран школы, учитель начальных классов с пятидесятилетнем стажем, Алевтина Евдокимовна Васильева. Было Алевтине Евдокимовне семьдесят пять лет. Перед этим она долго болела, цвет её лица стал неестественно желтым, но работала до последнего дня, поскольку очень любила профессию и детей. Да и дома, как она говорила, умерла бы быстрее от скуки. Мужа у неё не было, а единственный сын, которого она баловала и в котором с малолетства души не чаяла, был пьющим, жил очень далеко, матери не писал и не приезжал в Березовскую уже более десяти лет.

Климович видел, как Алевтине Евдокимовне из-за слабого здоровья трудно работать, ему было жалко её, но он и намека не делал, что пора на покой. Боялся Василий Васильевич обидеть свою первую учительницу, боялся, что она его может неправильно понять. В памяти директора школы, несмотря на то, что прошло много лет, часто всплывал тот морозный день зимы сорок третьего года – неотапливаемый класс, где они с Димкой Дубровиным сидят за одной партой, закутанные в шали поверх фуфаек, прижавшись друг к другу, чтоб было теплее. И вот открывается дверь и входит незнакомый человек в военной форме. Незнакомец еще не успел вручить Алевтине Евдокимовне похоронку на мужа, но она и так уже все поняла, догадалась. Кусок мела выпал из её рук, и она тотчас же потеряла сознание…

И вот в середине апреля, за несколько дней до чернобыльской трагедии, Алевтины Евдокимовны не стало; второй класс, который она учила, осиротел. Всю организацию похорон и все расходы, включая поминальный обед в школьной столовой, разделили между собой тогда Климович с Дубровиным.

В то лето Василий Васильевич и предложил только что окончившей училище с красным дипломом Маше устроиться в школу и взять третий класс. Маша была на седьмом небе от счастья.

Это был как раз тот класс, в котором сейчас доучивался Алешка. Его одноклассники считали Марию Якубовну своей первой учительницей, поддерживали с ней дружеские отношения, часто общались на переменах.

Повезло тогда не только Маше, но и её молодому мужу, которого она привезла с собой из Луковцева – постоянного физрука с образованием в школе не было давно, и поэтому Василий Васильевич также охотно принял на работу и его. Сразу же, как по мановению волшебной палочки, молодым супругам, нашлась в Красном доме свободная служебная квартира.

Добродушный, отзывчивый, готовый всегда всем придти на помощь, Михаил Павлович в березовской школе освоился довольно-таки быстро и стал любимцем, как учителей, так и учеников. Старшеклассники за глаза в силу его возраста называли физрука Мишей. И это звучало не фамильярно, нет, а, наоборот, являлось проявлением искренности, любви и дружбы.

Быстро подружился с Михаилом Павловичем и Алешка. Сидя во время урока на скамейке спортзала, и наблюдая за занятиями своих одноклассников, Николушкин часто наблюдал и за Сошниковым. Спокойный тембр голоса, уравновешенность, подход к ученикам, тонкий, но не обидный и не саркастичный юмор – все эти качества Миши располагали к себе учеников, и Алешку в том числе.

Однажды после урока физкультуры, когда одноклассники ушли в раздевалки, двадцатичетырехлетний учитель попросил Алешку задержаться.

— Слушай, Алексей, а у тебя освобождение от физкультуры с какого класса? – Спросил он.

— С самого начала, с первого. – Ответил Николушкин. – Учительница в Микулинске побоялась взять на себя ответственность за меня, вдруг я упаду или еще что-нибудь со мной случится.

Сошников с удивлением посмотрел на Николушкина:

— А я-то думал, что у тебя что-то не стало получаться позднее, ты не стал укладываться в нормативы и тебя освободили. А выходит, что тебе даже и попробовать не дали?

— Выходит так, Михал Палыч. – С горечью усмехнулся Алешка.

— Ну, дела! Вместо того, чтобы помочь ребенку окрепнуть, укрепить его здоровье она за свою шкуру тряслась, значит? – Сошников покачал головой. – Слушай, а давай попробуем с тобой заниматься после уроков, хотя бы один раз в неделю?

Предложение Михаила Павловича для Николушкина было настолько неожиданным, что он немного растерялся:

— Я даже не знаю, смогу ли я что-нибудь сделать…

— Сможешь, я уверен, Алексей! – Подбодрил  Сошников. – Попробуешь потихоньку все – и разминку, и мяч в корзину побросаешь, и минимальные гири со штангой потягаешь,  угол попробуем, пресс, отжимания, подтягивания. Короче все в минимальных количествах. А я еще дома посмотрю методички по ЛФК, вроде где-то у меня оставались после училища.

— Спасибо Вам огромное, Михаил Павлович! – поблагодарил Алешка.

— Пока не за что. – Ответил Сошников. – Теперь давай со днем определимся. У тебя меньше всего уроков в какой день?

— По средам пять, а все остальные дни по шесть.

Михаил Павлович подошёл к столу, раскрыл ежедневник:

— Отлично! И у меня в среду – пять. Так что на шестом уроке в среду я тебя жду. – Улыбнулся Михаил Павлович и подал Николушкину руку.

— Спасибо еще раз. – Ответил Алешка крепким рукопожатием.

К среде Сошников нашел методички по ЛФК, составил для Алешки индивидуальный комплекс упражнений, добавил в него свои элементы со штангой и гирями.

В первый день Алешка с Михаилом Павловичем занимался целый урок, сорок пять минут.

— Устал? – Спросил в конце Сошников.

— Есть немного. – Ответил, улыбаясь, Николушкин. – Но мне очень понравилось.

— Вот и отлично. Иди, переоденься и посиди еще у меня, остынь, разгоряченным на улицу не ходи. —  Сошников похлопал Алешку по потной спине. – Заодно чайку попьем, компанию мне составишь.

…Каждую неделю Алешка с большой охотой шел на шестом уроке в спортзал. Но, к сожалению, продолжалось это недолго – месяца полтора. Потом Алешка приболел. В школу он ходил, температуры не было, но кашель сохранялся. Потом – новогодние каникулы, а после Нового года по средам поставили шестым уроком факультатив по русскому языку по подготовке к экзаменам.

 

7.

С поезда, после работы как-то вечером к Катаевым зашла Шура Михейкина.

— Алешка! – Сказала она. – Я сегодня узнала одну хорошую новость.

— Какую? – Спросил Алешка.

— Мне одна знакомая из бухгалтерии сегодня сказала, что у них меняют механические пишущие машинки на электрические, а старые будут списывать.  Некоторые механические вполне хорошие, им всего года два. Есть возможность выписать их по остаточной стоимости за бесценок. Тебе надо?

Алешка не мог поверить услышанному. Пишущая машинка всегда была для него несбыточной мечтой. Особенно сейчас, в старших классах, когда задавали на дом большие сочинения, доклады и  рефераты. Мало того, что у Николушкина был очень плохой, некрасивый почерк, он был у него еще и очень медленный, писать было трудно.

— Тётя Шура! Конечно надо! Спасибо! — Обрадовался Алешка. – А сколько она будет стоить?

— Двадцать пять рублей.

— Шура! Спасибо тебе большое! – Сказала Инна. – Ты даже не представляешь,  как это облегчит Алешке жизнь.

— Тогда давайте мне сейчас деньги, я завтра до обеда постараюсь все это сделать. – Сказала Шура. – А ты, Вадим Степаныч, позвони мне тогда на подстанцию по местному после трех, когда смену закончишь.

Весь следующий день, после школы, Алешка был как на иголках, постоянно смотрел на часы, а Степаныча пошел встречать за сорок минут до прибытия поезда.

Кроме машинки «Москва» в футляре, Шуре дали еще пачку фиолетовой копирки и три новых ленты.

В первый же вечер Алешка попробовал печатать, ничего сложно в этом не было, но поначалу, с непривычки, он делал много опечаток. Но уже через три дня он привык и начал печатать лучше.

Недели две Алешка печатал без проблем, а потом у него начали болеть подушечки указательных пальцев, так как приходилось сильно ударять по клавишам. Может быть, умеючи, со здоровыми руками, и не нужно было так ударять, но у него иначе не получалось. Но и тут Алешка нашел выход из положения – когда он печатал, он надевал на указательные пальцы наперстки для шитья.

Николушкину в школе без труда удалось договориться со всеми учителями, чтобы  большие письменные домашние задания ему разрешили выполнять на машинке. Теперь на рефераты и доклады у него, во-первых, уходило намного меньше времени, а, во-вторых, его работы выглядели красиво и аккуратно.

Каждый раз, когда Алешка садился за машинку, он мысленно благодарил тетю Шуру.

 

За все лето Алешка сходил на дискотеку раза три, не больше. Но теперь, когда он узнал много ребят из седьмого и восьмого класса, ему было интересно ходить в клуб чаще – почти каждую пятницу и субботу.

Алешка всегда приходил в числе первых, где-то в начале одиннадцатого. В это время в клубе уже всегда был Меньшов. В фойе стоял бильярд, около которого всегда толпились парни. Николушкин занимал очередь, ждал своей партии. Также как и теннис, в бильярд у него тоже стало немного получаться играть. И опять-таки первую в своей жизни партию Алешка играл с Ларионовым.

Антон приезжал из Луковцева через неделю.  В выходные, когда Антона не было, где-то около одиннадцати на дискотеку вдвоем приходили Лена с Оксаной. Тогда же приходили и Руслан с Женей. Женя проходила к девчонкам, Забелин оставался на крыльце или около бильярда. Алешка не танцевал, наигравшись в бильярд, он просто садился у стенки на скамью с парнями. Они разговаривали, выходили на крыльцо, некоторые курили, обменивались новостями, анекдотами.

Когда приезжал Ларионов, Оксана приходила в клуб одна, а бывало – не приходила вообще. Тогда Алешка чувствовал себя неуютно, чаще обычного выбегал на крыльцо, всматривался вдаль улицы Конева, надеясь в темноте увидеть знакомый светло-бежевый плащ. В такие дни Николушкин и сам уходил из клуба рано, около двенадцати, хотя дискотека заканчивалась в два.

Алешка уже знал, что у Оксаны никого не было, она ни с кем не встречается. В какой-то степени, в глубине души он обрадовался этому обстоятельству, но тут же понял, что это ничего в сущности не меняет – пропасть между ними от этого меньше не станет. Он прекрасно понимал, что никогда не сможет пригласить её на медленный танец, никогда не осмелится предложить проводить до дома. Никогда!

И пусть в Березовской ему никто не напоминал о его недостатках, пусть все относились к нему очень хорошо, в жизни, к сожалению, бывают такие моменты, когда самому не следует забывать о том, кто ты есть на самом деле.

Но Алешка настолько почувствовал в новом коллективе себя человеком, а не изгоем, как в Микулинске, что полностью забыл об этом. И хотя он забылся лишь на одно короткое мгновение,  было уже поздно – Николушкин впустил в своё сердце Оксану. И это чувство разрасталось в его душе с каждым днем.

 

8.

Часов в девять вечера, когда Алешка доделывал уроки, на улице сильно лаял Бим. В дверь никто не звонил, около окон никого не было, а собака минут десять лаяла без остановки.

Полина надела фуфайку и вышла в сени проверить. Её не было минут пять.

— Там, это… — Полина Петровна замялась на мгновение, — Витька пришел.

— Какой Витька? – Не поняла Инна.

— Николушкин. Хочет с Алешкой поговорить. – Ответила бабушка.

Вадим отложил газету, снял очки. Алешка встрепенулся, оторвался от тетради. Инна смотрела то на Вадима, то на сына. Этого визита из них никто не ожидал.

— Пьяный? – Поинтересовалась Инна.

— А я откуда знаю, что я к нему принюхивалась что ли? Я через дверь от ворот с ним разговаривала.

Все молчали. Алешка понял, что решение принимать нужно самому.

— Бабушка, скажи, пожалуйста, что у меня сегодня уроков много. Пусть в субботу придет, если хочет, когда светло будет. – Алешка открыл тетрадь и продолжил решать задачу.

Полина вышла  опять минут на пять, а когда вернулась, Инна спросила:

— Мам, а где он вообще сейчас живет, не знаешь?

— Сейчас – не знаю. А до этого несколько лет жил с какой-то старой продавщицей в Фалтееве. А потом, я слыхала, пока её сын был в армии, Витька его мотоцикл пропил за литр водки. Она его и выгнала. – Полина Петровна сняла фуфайку. – Но в Березовской я его давно не видела. Дом-то после матери они давно продали, что ему здесь делать.

В эту ночь Алешка спал плохо. Он все думал, о чем будет с ним разговаривать в субботу Витька («отцом» он даже в мыслях не мог его назвать) – совершенно чужой ему человек, которого он никогда раньше не видел. Витька никогда не искал с ним встреч, когда Алешка был маленький; ни разу не передал ему ни одного подарка, ни с Днем Рождения, ни с Новым годом. О чем вообще можно было разговаривать с человеком, который все эти годы не интересовался им?

В то время как Инна одна растила его, ночей не спала; ездила из Микулинска к нему, маленькому, каждую неделю без выходных на протяжении пяти лет; пролила много слез и потеряла все своё здоровье, переживая за него в школе.

В то время, когда она возила его в надежде вылечить по санаториям, в Кобеляки, в Евпаторию. Алешка помнил, когда они с мамой поехали первый раз в Евпаторию, ему было пять лет, и он мог ходить только за ручку. С автобусной остановки до съемной квартиры они шли очень долго. Сначала Алешка стоял, а Инна этим временем относила метров на пятнадцать сумку с чемоданом, и только после этого возвращалась за ним. Таким образом, они и передвигались. Она видела и в больницах, и в водогрязелечебнице, что все кругом лечили больных детей вместе, помогая друг другу, а она – кругом одна.

В то время, когда Вадим Степанович рассказывал маленькому Алешке на ночь интересные истории, сделал ему своими руками шведскую стенку, книжную полку, купил велосипед,  научил кататься, ездил с ним в Микулинске на велопрогулки, приезжал к нему в санаторий с большой и вкусной дыней,  ходил с ним в Березовской за грибами. Алешка всегда чувствовал себя любимым сыном. Сыном Репина Вадима Степановича.

Раз в три месяца Алешка получал алименты по одиннадцать рублей, так как больше одного месяца в квартал Витька никогда не работал – каждый раз его увольняли за пьянку. От этих смешных алиментов Вадим сразу попросил Инну отказаться, как только они стали жить вместе.

Но, как ни странно, Алешка не испытывал к Витьке ненависти, обиды или злости. Кроме безразличия, апатии, он к нему вообще не испытывал никаких чувств. Его никто никогда не обманывал, ему с самого раннего детства не рассказывали сказок про отца-летчика или погибшего героя. Алешка всегда знал, что его отец, Витька Николушкин, алкоголик, которого мама выгнала сама, а не он их бросил! И он почему-то из-за этого всегда гордился своей мамой. Он всегда знал, что Витька где-то есть, но никогда не хотел с ним встретиться и поговорить. В детстве не хотел, а когда в его жизни появился  Вадим Степаныч, —  тем более.

Алешка лежал и думал, что Витька мог ему сказать. «Прости, сынок, я – полное ничтожество, у тебя очень хорошая мама, береги её». Почти сцена у вагона, как в Алешкином любимом фильме «Мужики»? Но зачем? Это жизнь, а не кино. И он не маленький Павлик, а уже пятнадцатилетний парень, который и так все это давно знает и понимает, без него.

Но не спал и переживал Алешка зря – Николушкин не пришел, ни в субботу, ни в воскресенье, ни через месяц.

 

В пятницу, в начале декабря, Алешка, возвращаясь из школы, увидел, как Костя Никитин носит в клуб дрова. День был ясный и морозный, белые клубы дыма поднимались из  труб строго вертикально ввысь.

Чтоб не потерять место и деньги, которые Костя очень любил, он на время декрета Алены, сам устроился в клуб. Поскольку на железной дороге он работал по сменам, то и на клуб времени у него хватало.

Проходя мимо него, Алешка не стал окрикивать. «А зачем? – Подумал он, — ведь, как говорится, насильно мил не будешь».

— Алешка! Постой! – Костя сам крикнул Николушкина. Алешка остановился.

Без тропы, напрямую, проваливаясь в сугроб, к Алешке лез, как медведь, улыбающийся Костя.

— Привет, Леша!

— Привет! – Ровно сказал Алешка. Они пожали друг другу руки.

— А вы, что, из Микулинска, насовсем уехали, или только на год?

— Насовсем. – Разговаривать после летних встреч, Алешке не очень-то и хотелось.

— Лучше здесь учиться?

— Конечно. – Алешка отвечал коротко.

Маленькие глазки быстро бегали в разные стороны. Взгляд был заискивающим, виноватым.

— А я вот оттапливаю перед дискотекой. Придешь сегодня?

— Не знаю пока, может быть.

— Приходи! Ладно, Алешка,  рад был встречи! Носковым огромный привет.

— Хорошо, передам.

Алешка был удивлен такой перемене в Косте. Он так и не понял, зачем он подбегал и задавал пустые, никому не нужные вопросы.

Вечером, когда пришла Вера, Алешка всем рассказал про встречу с Костей.

— Ах он, гадёныш! – покачала головой Вера. – Значит, решил к людям повернуться лицом, когда жареный петух клюнул?

Никто ничего не понимал, пока Вера не рассказала, что узнала от Антонины две недели назад. Золовка стала бабушкой, у Кости родилась дочка со стопой ввернутой вовнутрь. Врачи хотя и делали оптимистичные прогнозы, но и того, что ребёнок может остаться инвалидом, не исключали.

Алешке стало не по себе от того, что Костя Никитин, которого он знал с детства, с которым на протяжении пяти лет росли как братья одной семьёй, оказался таким жалким ничтожеством.

 

А немногим позже, Алешке довелось еще раз испытать подобное разочарование в людях.  Виталик случайно проговорился, что одна из замужних подруг девушки, с которой он встречается, недавно родила сына. Ей всегда нравилось имя Алексей, но из-за ассоциаций с «дрожащим катаевским внуком» (процитировал Виталий), она назвала его Артемом.

Что ж, бывает… Свету, про которую рассказал Виталик, Алешка хорошо знал. Но он тоже не обиделся на неё. Просто и на этот раз в душе остался неприятный осадок. Бог им с Костей судья…

 

9.

В начале декабря вечером дедушка не приехал с работы.

Когда Алешка был маленький, дедушка, бывало, тоже не приезжал с работы, но тогда он выпивал и причина была всем известна. Несмотря на то, что бабушка была после инфаркта, Илья Федорович, тем не менее, выпивал довольно-таки часто.

Но сейчас дедушка уже давно не пил, и к тому же, перед этим он несколько дней подряд себя плохо чувствовал, у него кружилась голова.

— Давай, Алешка, звони на работу, узнай, в чем дело, — попросила Инна. – У тебя лучше получится.

Алешка действительно очень лихо управлялся с телефоном, мог быстро дозвониться в любое место. А целую зиму в том году он вообще звонил бабушке из  Микулинска бесплатно!

Николушкины всегда звонили бабушке через телефонистку, набирая «07». А тут однажды Алешка случайно набрал «8» и услышал длинный гудок. Он набрал код Березовской и номер телефона.  И тут же ему ответила бабушка. После этого он так всегда и звонил по коду. Но когда приносили квитанции на оплату за телефон, междугородных переговоров в них не было! И так продолжалось месяца три.

Видимо, случайно на Микулинской АТС, когда тестировали новую автоматическую связь, забыли что-то отключить. И лишь когда в местной газете написали, что с первого апреля всем абонентам Микулинска подключат выход на автоматическую связь через «8», счета начали приходить Николушкиным как положено. После этого, все, что касалось звонков по телефону, мать всегда обращалась к Алешке.

В котельной хлебзавода Алешке сказали, что дедушку в обед увезли на «Скорой» в  районную больницу с приступом головной боли и рвоты.

Когда Алешка набирал номер приемного отделения больницы, от волнения руки дрожали больше, чем обычно.

— Да, сегодня в обед с хлебзавода… Катаев Илья Федорович, двадцать девятого года рождения… Да… А Вы уверены?… Нет, мы ничего не знали… Его внук…  Какая палата? Спасибо. – Алешка положил трубку.

— Что там, сынок? – Спросила Инна.

— Предкоматозное состояние. Уровень сахара в крови – девятнадцать единиц. Триста девятая палата терапии. – Ответил Алешка и потер виски. У него самого начинала болеть голова.

— Инна, это что, диабет что ли? – спросила перепуганная бабушка.

Для всех это был шок.

— Да, мама, это сахарный диабет. А мы никогда даже и не догадывались. – Инна опустилась на кровать. – Вот поэтому ему так плохо и было, голова последнее время кружилась. Я завтра с утра поеду к нему и все узнаю.

В течение трех недель, пока дедушка находился в больнице, у Алешки прибавилось работы по хозяйству, особенно тогда, когда Степаныч уезжал на работу.

Каждый день, приходя из школы и покушав, Алешка шел за водой, сначала расчищая тропку от снега до колодца. Потом он чистил навоз во дворе, у Жданейки, затем выкидывал его на улицу. Кроме того, Алешка укладывал в поленницу наколотые до болезни дедушкой дрова. Домой Алешка уже приходил часов в шесть. После часового отдыха он начинал делать уроки.

Такая работа Алешке очень нравилась, он все это выполнял с большим удовольствием.

Когда Илья Федорович выписался из больницы, и Полина, и Инна стали уговаривать его немедленно уволиться. Дедушка был против, хотел еще поработать, но Алешка и Степаныч поддержали бабушку с матерью. Перед самым Новым Годом дедушка уволился.

Инсулин ему назначать не стали, выписали таблетки «Букарбан». Для Ильи Федоровича начиналась новая жизнь. Мало того, что он уволился, ему еще, по рекомендации врача, пришлось пересмотреть свой рацион, почти полностью исключить сладкое и белый хлеб. И то, и другое, дедушка очень любил.

 

Новую аббревиатуру СНГ, появившуюся в декабре, многие сразу же расшифровали как «С Новым Годом!». До тридцатого числа, своей шестидесяти девятой годовщины, страна, возглавляемая первым и последним Президентом,  не дожила три недели.

Говорят, что большинство людей умирают рядом со своим Днем Рождения – за несколько недель до или после. Не стал исключением и этот многомиллионный организм, скончавшийся где-то в заповедных лесах Белоруссии…

Алешка в своих мыслях не раз возвращался к рассуждениям дедушки о коммунистах, о стране, о «социализме, равенстве и справедливости». Да он и сам знал, что во всем происходящем много показухи и пафоса.

Когда в конце седьмого класса Алешке исполнилось четырнадцать лет, он пришел в пионерскую комнату в Микулинской школе и заявил старшей пионервожатой, что он выходит из пионеров по собственному желанию.

— Алеша! – Удивленно спрашивала та. – В чем дело? Ты такой ответственный и дисциплинированный ученик, заместитель председателя Совета отряда, звеньевой. Ты в своем уме?

— Да, Пелагея Ивановна, в своём! Мы все давали клятву, когда вступали в пионеры,  все читали про Тимура и его команду, другие книжки, знаем что пионер – всем ребятам пример. А в моем классе все поступают с точностью наоборот – смеются над слабым, унижают и обижают инвалида, в том числе – и Ваш сын! Вы все это прекрасно видите и знаете, и делаете вид, что в 7 «Г» ничего не происходит. – Алешка конечно волновался, но говорил уверенно, без боязни. – Мне надоело участвовать в этом спектакле – где говорят одно, а делают другое.

Алешка развязал галстук, снял значок и положил пионеровожатой на стол.

— Николушкин! – Закричала вожатая. —  Завтра  же мать в школу! А я все доложу Дроздовой и директору. И убери свой галстук – ты еще пока пионер! Я созываю Совет Дружины, на котором поставлю вопрос о твоем поведении и рассуждениях! И запомни – мы тебя исключим из пионеров, только не по собственному желанию, как ты хочешь, а с позором! И обязательно в стенгазете напишем про это! Даю тебе один день, если ты завтра извинишься передо мной, я никому ничего не расскажу, обещаю!

— А за что извиняться, Пелагея Ивановна? Я Вас чем-то обидел? Я сказал неправду? – говорил Алешка. – Знаете что – делаете что хотите, говорите Гаврилиной, созывайте Совет Дружины. Только я везде буду говорить правду, и не как сейчас, а в подробностях. И эти подробности во многом будут касаться поведения Вашего Вити, что само по себе говорит о его воспитании. До свидания!

Алешка вышел из  пионерской комнаты, галстук и значок оставил лежать на столе.

Пионервожатая рассказала об этом только Дроздовой, никаких Советов не собирала. Зинаида Ивановна объявила ученикам, что Николушкин вышел из пионеров по собственному желанию. И объяснила причину такого поступка.

Сын Пелагеи Ивановны, одноклассник Витька Еремеев, после этого случая начал относиться к Алешке получше, но после летних каникул, в восьмом классе, опять стал издеваться над Николушкиным со всеми вместе…

Вспоминая этот случай и рассказы дедушки, Алешка стал задумываться над тем, что в стране много происходило не так, как хотелось бы, начиная от пионерской организации и выше.  Но сейчас, когда распался Союз, Алешка в свои пятнадцать лет интуитивно чувствовал потерю. Он не знал, что будет дальше – лучше или хуже, но внутри появилась какая-то необъяснимая боль. Также больно было и в августе, когда во время путча в Москве погибли трое молодых, ни в чем не повинных парней.

 

Новый Год встречали по традиции все вместе у Катаевых. Из Микулинска приехали Игорь с семьей и Валентина.

В половине одиннадцатого под шумок заснула Ульянка, в начале двенадцатого ушел в свою компанию Виталик. Алешка остался со всеми за столом.

Разговоры, в основном, сводились к последним событиям в стране.

— А может оно и к лучшему? – Рассуждала Полина Петровна. —  Эти пустые полки в магазинах, талоны… Сколько лет за продуктами в Москву ездили! Может что-то поменяется?

—  Да ничего уже хорошего, Поль, не будет. – Возражал сестре Николай Петрович. – Это же надо – такую страну развалили! Пропили все, продались американцам! Перестроились, называется. Срам и позор Горбачеву и его подпевалам.

— Коль, не горячись! – успокаивала мужа Шура. – Все нормализуется, вот увидишь. У Ельцина своя команда, новые люди, новые идеи.

— Хрен, Шура, редьки не слаще! – Илья Федорович разлил по стопкам красное вино. – Я, как и Колька, тоже не верю в хорошее. Все они там одним миром мазаны в этой Москве. Одни жулики сменили других, а мы как были ни с чем, так с тем и останемся.

Мнения за столом разделились. Женщины надеялись на лучшее, мужики ничего оптимистичного в развале Союза не видели.

За несколько минут до наступления Нового Года, как всегда, вспомнили смешную предпраздничную историю десятилетней давности с мороженым.

Алешка тогда еще не ходил в школу и жил у бабушки. Двадцать пятого декабря Мишка Носков получил аванс и ночевать не приехал. И с ним, и с Ильей Федоровичем в те времена такое случалось нередко. На следующий день после своей смены Вера зашла к нему в цех, но ей сказали, что его сегодня не было. Где его надо искать Вера не знала.

Когда он не приехал и через два дня, все уже забеспокоились не на шутку, а Вера – в первую очередь. Приехал он лишь  в два часа ночи на поезде, на котором приезжают из третьей смены. Мишка был пьяный и грязный, денег при нем не было ни копейки. Никогда до этого он не пропадал так подолгу и весь аванс подчистую не пропивал. Такое случилось впервые.   Но приехал Мишка не с пустыми руками – он привез целый ящик (картонную коробку) фруктового мороженого.

— Верушка! – Когда Мишка был пьяным, он всегда Веру так называл. – Не ругайся, ради Бога! Я пропил почти весь аванс, а на остаток купил ящик мороженого для детей к Новому Году.  Пусть Виталик, Костя и Алешка порадуются.

Вера, конечно же, разозлилась очень сильно, начала ругать мужа. Зато мальчишки были очень довольны, до самого Рождества ели мороженое по два в день. Такого новогоднего подарка у них никогда не было. С тех пор, когда Алешка слышал песню про волшебника из голубого вертолета, он всегда представлял дядю Мишу.

Дядя Миша Алешке всегда очень нравился. Он постоянно шутил, общаться  с ним было легко. А вот про дядю Колю Михейкина Алешка так сказать не мог. Он тоже добрый, отзывчивый человек, но держал постоянно дистанцию. Так вот запросто, как к Носкову, Алешка не мог к нему обратиться за какой-нибудь помощью. Николай к тому же иногда был горячим, мог резко ответить, оборвать.

Года два назад Николушкин имел неосторожность высказать свои предпочтения при бабушке. Полина Петровна  возмутилась не на шутку:

— Окстись, отрок, че мелишь? Этот алкоголик и негодяй нашему Кольке и в подметки не годится. Мой брат и добрый, и заботливый, и безотказный, а этот… Ты, знаешь, как он Верку по молодости обижал? Даже руки тянул. Это хорошо, что Илья с Колькой быстро его на место поставили, а то бы затюкал девку. А ты говоришь – дядя Миша… Как их вообще тебе пришло на ум сравнивать? Колька-то наш, родной. Посмотри, Шурка за ним живет как у Христа за пазухой, а Верка не живет, а только мучается всю жизнь с этим алкоголиком.

Может быть, для кого-то дядя Миша и был не очень хорошим, но только не для Алешки. И он оставался при своем мнении. Только вслух он больше его никому и никогда не высказывал.

 

Пробили куранты, Степаныч открыл шампанское. Несмотря на разногласия, связанные с политикой, все друг другу желали счастья, здоровья, удачи, всего наилучшего. И все с надеждой смотрели в Новый, тысяча девятьсот девяносто второй год. А как же иначе?!

 

10. 

Домоводства в Березовской у девчонок не было, они вместе с мальчишками на труде ходили в мастерскую. Учитель труда был не местный, жил он в Молокино, а в школу приезжал три раза в неделю.

Молодой, веселый, энергичный  Андрей Аркадьевич был не чета Юре-афганцу. На уроках всегда было интересно, ученики изучали структуру древесины,  делали табуретки, форточки, учились их стеклить, аккуратно прибивая штапики, работали на сверлильном и токарном станках.

Как ни странно, в спокойной, дружелюбной обстановке у Алешки потихоньку все получалось. Так же как и теннис и бильярд, Николушкин освоил и станки. Сначала Андрей Аркадьевич ему помогал, а потом он с третьего раза стал все делать самостоятельно. К Восьмому марта он даже, как и все, на токарном станке смог сделать матери скалку для теста.

В феврале Андрей Аркадьевич сказал, что на следующий урок он привезет фотоаппарат и они будут фотографироваться около школы.

За неделю Алешка об этом позабыл. В понедельник на улице было морозно, около двадцати пяти градусов. И Николушкин вместо сапог, пришел в школу в валенках. Когда с самого утра все стали говорить о том, что будут фотографироваться,  Николушкин вспомнил про валенки, и ему стало не по себе. Ладно бы еще в школе снимались, а то около школы, а там в сменке не выйдешь в такой мороз.

Два сдвоенных урока труда были последними, пятым и шестым. Алешка даже подумал, не сбегать ли ему домой переобуться,  но все-таки решил оставить всё как есть.

«Вот, все фотки людям испорчу. — Злился на себя Алешка. – Что за дырявая голова? Никто не забыл, а я умудрился забыть?»

Первым уроком была химия. Меньшов в тот день к уроку не подготовился, домашнее задание не сделал и получил пару.

— Нина Васильевна, ну, пожалуйста, не ставьте двойку, я Вам в среду оба урока отвечу. – Умолял Илья.

— Нет, Илья, это не первый раз такое. Оценку, которую ты сегодня заслужил, я поставлю, а в среду, если будет желание, ты её исправишь. – Ответила Климович, открывая его дневник. – Сколько раз, Илья, вам говорить можно – учите, дети, химию, она всегда нужна. При первом поцелуе, реакция важна!

Все засмеялись.

Меньшов, опустив голову, взял дневник и пошел от доски к своему месту.

— Эх, Илюха-Илюха, — проговорила Оксана. – И когда ты только за ум возьмешься? Всего каких-то три месяца осталось до выпуска.

Он со злостью посмотрел на Михайлову:

— А чё, ты суёшься? Какое тебе вообще дело до моих оценок. Сиди и молчи в тряпочку!

— Меньшов! Не груби! – Вмешалась Нина Васильевна. – Она, как и мы все, переживаем за тебя.

Оксана стала оправдываться:

— Вот именно, Илья, я же по-доброму, а ты обижаешься сразу. Ты же знаешь, что на меня обижаться – себя не уважать! – Михайлова улыбнулась.

Меньшов сидел, отвернувшись к окну.

— Да, ладно тебе, Илья! – стал успокаивать Руслан друга. – Исправляй пару скорее, вот и все. И не дуйся как мыльный пузырь, тебе не идет.

В классе засмеялись, кроме Николушкина. Он как-то смотрел отрешенно на все то, что происходило в классе. И это не ускользнуло от внимания Климович.

— Лёш, с тобой все в порядке? – Спросила Нина Васильевна.

Все повернулись к нему.

— Да, все в порядке, спасибо. – Ответил Алешка.

— А что не смеёшься? – Спросила Лена.

Алешка улыбнулся.

— Боюсь, что вы сегодня все будете на труде смеяться, когда с вами на фотках рядом получится не Николушкин, а Снежный Человек.

— Как это? – удивилась Оксана.

— Я совсем забыл, что мы фоткаемся около школы, и приперся в валенках. – Алешка специально сказал «приперся», чтобы всем было смешнее.

Как не было грустно и печально Меньшову, он тоже не мог удержаться от всеобщего хохота.

— Неплохая идея, — смеясь, сказала Климович. – Хочешь, Алешка, дам тебе до кучи бороду Деда Мороза от своего новогоднего костюма? Он у меня здесь, в лаборатории в шкафу.

Нина Васильевна на всех новогодних утренниках была всегда Дедом Морозом.

— Бери, Лешка! – Сказала Женя. – Когда еще такое будет.

Алешка сам смеялся до слез, от плохого настроения и тени не осталось.

— Пожалуй, Нина Васильевна, это уж перебор будет.

— Соглашайся, Алешка! – уговаривала его Оксана. – Классные фотки будут.

Алешка задумался.

— А давайте! – Махнул он рукой. – Нет худа без добра. Валенки, борода, походка – чем не настоящий Йети. Но после того, как сфоткаемся, я её сниму, учтите.

Алешке очень понравилось, что из-за его оплошности и забывчивости, получился такой веселый спектакль. Алешка даже подшутил над собой насчет походки, чтоб было все правдоподобнее.

 

Три общие фотографии Алешка сделал при бороде, как и обещал, а потом снял её. Сначала они фотографировались около школы, потом через заднюю калитку спустились к Извилихе. Несмотря на то, что речка была  подо льдом и вся покрыта снегом, вид на фоне заснеженного зимнего леса на правом её берегу, открывался очень красивым.

Несколько фоток было всем классом, потом отдельно снимались сначала девчонки во многих ракурсах, потом парни, некоторые еще и по двое или по одиночке. Сфотографировались и Руслан с Женей вместе.

Все уже собирались уходить, когда Оксана подошла к Николушкину:

— Лёш! А можно мне с тобой сфотографироваться?

Если бы в этот момент февральское небо в двадцатиградусный мороз разразилось молнией и громом, то Алешка, наверное, удивился бы меньше, до чего неожиданно было предложение Михайловой.

— Конечно, Оксана, можно. – От нахлынувшего волнения Алешка смог сказать только три слова.

— Андрей Аркадьевич! – Крикнула она. – А сфотографируйте, пожалуйста, еще нас с Алешкой.

Оксана встала справа и взяла Алешку под руку.

— Улыбочку! Приготовились! И… — Андрей Аркадьевич щелкнул затвором. – Ребята! У меня кончилась пленка. Этот последний кадр может и не получиться, не знаю пока точно.

Алешка, конечно же, расстроился, что такая фотография может не получиться, но из-за того, что Оксана сама предложила это и взяла его под руку, настроение уже было хорошим.

Последний кадр все-таки не получился.

 

11.

Напротив Крашенинниковых, во втором доме слева от школы, жила тетя Валя Галакшина. Тетя Валя держала мирского быка, а бык, как известно, в деревне животное не только страшное, но еще и нужное. Все хозяева коров платили Галакшиной за уход быка  деньгами, хлебом и сеном. За месяц нужно было отдать семь рублей, три буханки хлеба, а также за всю зиму пять пудов сена.

Однажды, после уроков, Оксана с Алешкой вместе вышли из школы. Они шли и о чем-то разговаривали, смеялись, когда Алешка поднял глаза и в десяти шагах от себя увидел Степаныча, везущего Галакшиной на санках сено.

Оксана Вадима Степановича не знала, а вот Алешке, не зная почему, вдруг стало как-то неудобно, он засмущался.

— Добрый день, молодежь! Отучились на сегодня? – Спросил Репин.

— Здравствуйте. – Ответила Михайлова.

— Привет, Вадим Степанович. Да, отучились. – Алешка почувствовал, как начал заливаться краской.

Репин свернул с дороги направо к Галакшиной, Алешка остановился около дома Оксаны.

— А кто это? – шепотом спросила Оксана. – Ты что, знаешь его?

Алешка заулыбался.

— Знаю. Это Вадим Степанович, мой отчим.

— Да? – удивилась Оксана. – Никогда его раньше не видела.

— Мировой мужик, добрый и классный. – Также шепотом ответил Николушкин. – У нас с ним замечательные отношения.

Может быть, Алешке это только показалось, но у Оксаны на щеках также появился легкий румянец.

Алешка пришел из школы, быстро переоделся, обедать не стал, а сразу ушел в огород расчищать к колодцу тропку, пока не пришел Степаныч. Не понятно почему, но встречаться с ним как-то не хотелось.

Когда пришел Степаныч, все было как обычно, ни о чем он Алешку не спрашивал, не напоминал о встрече около школы. И лишь вечером, после того, как Николушкин сделал уроки, и они со Степанычем традиционно играли в шахматы, Репин под конец партии спросил:

— Алешка! Эта высокая девчонка твоя одноклассница?

— Да. – Однозначно ответил Алешка.

— Да уж! – Спародировал Степаныч голос и интонацию папановского Кисы Воробьянинова. – Красивая!

Николушкин сделал последний ход конем.

— Киса, Вам – мат! – засмеялся Алешка, меняя тему разговора. – Да здравствуют Нью-Васюки!

 

День Рожденья у Оксаны был Восьмого марта, двойной праздник.

За неделю до этого, ребята сбросились деньгами, Руслан с Ильей после школы съездили в Молокино, купили три комплекта – записные книжки и ручки. На общие с девчонками деньги также купили чайный сервиз для Марины Трофимовны. Алешка на пишущей машинке всем красиво отпечатал открытки.

Накануне праздника все трое пришли в класс пораньше до уроков, пока не было девчонок. Все подарки разложили по трем маленьким пакетикам.

— Пацаны! А можно я подарю Оксанке? – Спросил  Алешка.

— Конечно, — ответил Руслан. – Я – Женьке, а Шустрик, тогда – Ленке.

Меньшов тоже согласился. Забелин начал красиво разноцветными мелками писать на доске большими буквами «Поздравляем с 8 Марта!!!».

Алешка взял пакетик, сел за свой стол. Он незаметно открыл дипломат, достал оттуда красивую заколку, купленную заранее, и положил в пакет.

В дверь, которая была закрыта на швабру, постучали, за ней послышались голоса девчонок.

— Еще одну минуту! – Крикнул Руслан, дописывая поздравление на доске.

Через три минуты Илья открыл дверь, и в класс вошли девчонки. Ребята, пряча сзади себя пакетики с подарками, топтались на месте.

— Вау! – Восхищенно воскликнула Женя, посмотрев на доску. – Ленка, Оксанка – смотрите как красиво.

Николушкин, перебарывая в себе волнение, подошел в Михайловой.

— Оксана! – Робко и тихо начал Алешка. – Поздравляю тебя с наступающими Восьмым марта и Днем Рожденья! Счастья тебе, здоровья, успехов в учебе и всего наилучшего.

Он протянул пакетик с подарками.

— Спасибо, Алеш, очень приятно! – Оксана улыбнулась.

Девчонки подошли друг к другу и стали сравнивать свои подарки. Алешка сел за стол, открыл учебник геометрии и начал повторять теорему. Теорему он знал, просто ему не хотелось смотреть на девчонок тогда, когда они увидят у Оксаны заколку. Боковым зрением он заметил, как Оксана села за стол.

— Леш! Отдельное спасибо за заколку, очень красивая! – Михайлова обернулась к нему.

Николушкин поднял от учебника глаза:

— Пожалуйста, Оксана! Я рад, что тебе она понравилась. – Полушепотом ответил он.

— Если подарил подарок заранее, то завтра вечером тебя у себя не ждать, как обычно? – также шепотом спросила Оксана. – А может, придешь все-таки? Я же – не все.

Она перестала улыбаться, просто смотрела в глаза Николушкину. Он не удивился её словам «Я же – не все», потому как для неё не было секретом то, как Алешка к ней относится. Да и для остальных одноклассников, наверное, тоже, хотя Николушкин старался и не показывать своих чувств, но и скрывать их у него получалось плохо.

— Я постараюсь.

— Ты всем так всегда говоришь, — и Женьке, и Руслану…

Алешка сидел и не знал, что ответить.

Семейный ламинат нового типа – SPC Stone Floor

— Оксан! Я не хочу тебя обманывать. Да, я не смогу придти. Только не спрашивай почему. Я тебя еще раз ото всей души поздравляю с Днем Рождения. Извини, что заранее, но я знаю, что ты – не суеверная.

— Спасибо, Алеша! – Ответила Оксана. – Но если все-таки сможешь, то приходи завтра к пяти.

— Хорошо.

Пока они разговаривали в полголоса, прозвенел звонок. В класс вошел Дмитрий Семенович, начался урок.

 

12.

Во время весенних каникул Алешка с матерью поехали в Микулинск. В шестнадцать лет с него должны были снять статус ребенка-инвалида и дать уже группу как инвалиду с детства; в мае, после дня рожденья, должен быть ВТЭК. А до комиссии Николушкину предстояло пройти полный медосмотр.

Также никак не удавалось обменять  на Молокино квартиру. За прошедшие почти что десять месяцев с момента, как они переехали в Березовскую, Инна одна три  раза ездила в Микулинск показывать квартиру по объявлениям, несколько раз также показывала квартиру Валентина Михейкина, у которой был ключ, но пока безуспешно. Сейчас, как раз в конце марта, она договорилась еще с одним человеком, который был заинтересован в обмене.

Ехать Алешке в Микулинск естественно не хотелось, даже на неделю. Он помнил, как на новогодние каникулы не видел Оксану десять дней. Алешка ходил в клуб на дискотеки, чтобы встретиться с ней, но она не пришла за праздники, ни разу. Николушкин боялся, вдруг она заболела. Лишь после Рождества Лена Артамонова сказала, что Оксана уехала на каникулы в Средневолжск к другой сестре и к брату.

Эти десять дней для него показались полугодом. Мысль о том, что через два месяца, они закончат школу, и будут учиться в разных местах, — он от себя гнал как можно дальше, старался об этом не думать совсем.

Не хотелось также ехать и потому, что сам по себе Микулинск был Алешке противен. Ни одного приятного воспоминания за восемь лет, одни разочарования. Но ехать было необходимо.

Лишь только они с матерью вошли в квартиру, Инна присев в прихожей напротив сделанного Степанычем своим руками шкафом, заплакала.

— Мам! Что с тобой? – Испугался Алешка.

— Не могу, Алешка! – еле-еле проговорила Инна. – Ты только посмотри на всю эту красоту. Сколько Вадим сил сюда вложил, всё так хорошо сделано, с душой. Как он старался! И все это попадет в чужие руки.  А мы такой хорошей и обустроенной квартиры в Молокино никогда не найдем. Очень жалко.

— Мама, успокойся, прошу тебя! – Алешка присел рядом. – Конечно, жалко, но не в этом счастье! Ты вспомни, через что я здесь прошел? А сейчас, в Березовской, я себя человеком почувствовал. И это – главное. А Степаныч с его золотыми руками и в Молокино все сделает не хуже.

Алешка обнял мать и поцеловал её.

На следующий день по поводу обмена квартиры к ним пришел молодой человек лет тридцати, представившийся Андреем, который хотел перевезти из Молокина своих родителей. Квартира ему очень понравилась.

— Так что, Инна, посмотрите в Молокино квартиру, и если Вас все устроит, давайте оформлять документы и готовиться к обмену. – Сказал он.

— Подождите, Андрей! – Удивилась Инна. – А как же Ваши родители? Они же должны посмотреть мою квартиру? Вдруг она им не понравится?

Андрей усмехнулся.

— Им – все равно. Им просто хочется перебраться ко мне поближе, тем более такая хорошая и благоустроенная квартира. А специально смотреть они сюда лишний раз не поедут, возраст, знаете ли, не тот. Да и здоровье плохое.

— Все понятно, — ответила Инна. —  Да мы и сами перебираемся в Молокино поближе  к родителям. Только не они к нам, как в Вашем случае, а мы сами к ним.

— Значит, договорились? – спросил Андрей. – Посмотрите их квартиру, и я надеюсь, что мы с обменом с Вами затягивать не будем.

— Конечно! – Подтвердила Инна. – Нам самим нужно как можно скорее обменяться, сын в сентябре должен в десятый класс идти в Молокино.

 

Хотя и переживал Алешка из-за поездки в Микулинск, неделя пролетела очень быстро. С утра он ходил в поликлинику, сдавал анализы, проходил врачей. Потом они с матерью около магазинов собирали пустые коробки, большие картонные  упаковки, а после обеда (часов с трёх и до двенадцати) – каждый день укладывали вещи, готовясь потихоньку к предстоящему переезду. Даже если что-то не получится с родителями Андрея, значит, получится с другими, но все равно обмен будет, а пока уж заехали, и есть для этого время, надо заниматься вещами.

Алешка с матерью занимались этим делом не спеша. Хрупкие вещи они перед тем, как складывать в коробки, завертывали в тряпки или несколько слоев старых газет. Алешка осторожно сам снимал с петель дверки от ящиков стенки, которые Инна поддерживала. Потом они каждую из них по отдельности упаковывали в толстую бумагу, проклеивая стыки скотчем.  Путь до Молокина предстоял не близкий, а все вещи и мебель у Николушкиных были в отличном состоянии. Поэтому хотелось все упаковать тщательно и ничего не повредить во время переезда. Тем более что время для этого пока было.

В один из вечеров, купив небольшой букет и коробку конфет к чаю, Алешка пошел в гости к Зинаиде Ивановне. На лице Дроздовой была неподдельная радость, когда она увидела на пороге своего бывшего любимого ученика.

— Вот так, Алешка, сюрприз! – Радовалась Зинаида Ивановна. – Проходи, проходи, не стой в прихожей. Раздевайся.

Алешка прошел в кухню, поздоровался с её мужем и дочками, которые с папой тут же ушли в комнату.

— Ну, рассказывай! Хоть ты и в письмах писал, и по телефону говорил, что все хорошо, но я еще раз хочу это услышать, порадоваться за тебя. – Дроздова поставила чайник.

— Да, Зинаида Ивановна, Слава Богу, все хорошо! – Сказал Алешка. – Спасибо Вам, что надоумили родителей сделать этот шаг. Я и сам говорил это им неоднократно. Но  меня-то они не слушали, а Вас – услышали. Спасибо огромное, еще раз.

Алешка улыбнулся.

— Слава Богу, что уехали! Я очень за тебя рада, Алешка! – Николушкин видел, как у Дроздовой заблестели глаза. – А как твои планы в отношении юридического? Не передумал ещё?

— Да что Вы! Наоборот, еще больше укрепился в этом. Спасибо Вам за совет. У нас в деревне летом в том году над одним парнем суд был. У судьи, который вел выездное заседание, ДЦП как у меня. Мне он так понравился, так себя уверенно чувствовал. Я сразу вспомнил наш с Вами разговор, когда Вы мне советовали юристом стать. А когда я судью увидел, мне показалось, что моя цель стала более реальной.

— Молодец, Алешка!  Иди к своей цели, у тебя все получится.

— А у Вас как дела? Что нового?

– У нас – все по-старому. Твои бывшие одноклассники неисправимы. Тебя не стало, так они на девчонок перекинулись, теперь их терроризируют. Кто из них вырастет – не знаю… Учу-учу их добру, все пустое. Наверное, профессию пора мне менять…

— Что Вы такое говорите, Зинаида Ивановна! – Возразил Николушкин. – Да разве в Вас дело? Вы – очень добрая и хорошая. Таких, как Вы, еще поискать и не найдешь! Дело-то в их воспитании, в их родителях. Вы-то тут причем?

— Если честно, Алешка, никогда у меня за столько лет не было такого жестокого класса. Ну да ладно, не будем больше о плохом. Настюша, Аленка! – Крикнула она дочек, — пойдемте чай  пить с нами! Алешка конфет принес.

Алешка сидел у Дроздовых еще часа полтора, все никак они с Зинаидой Ивановной не могли наговориться друг с другом.

 

13.

Шестого мая Алешка пришел из школы и с порога заявил:

— У меня – две новости!

— Начинай с первой. – Засмеялась бабушка.

— У нас завтра всего лишь два урока. Английского, химии и истории не будет.

— А почему? – поинтересовалась Инна.

— Климовичи все уезжают сегодня вечером в Волгоград. В этом году в июле исполняется пятьдесят лет с начала Сталинградской битвы. Вот Алла Михайловна и решила со своей семьей Девятое мая встретить на Мамаевом Кургане. Там, в Братской могиле, похоронен её отец, недалеко от Волгограда мать с братишкой погибли.

— А другая новость какая? – поинтересовалась мать.

— Нам ко Дню Победы задали сегодня написать сочинение. Дед, поможешь мне? Расскажи про своего отца. – Попросил Алешка.

— Кого? – переспросил Илья Федорович.

Алешка подошел к дедушке поближе, присел около него и повторил в ухо:

— Сочинение мне сегодня нужно написать ко Дню Победы. Ты мне раньше рассказывал про прадедушку, как он воевал. Можешь еще раз рассказать?

— Конечно, смогу, Лёнька. Он, также как и я, кузнецом всю жизнь был, на войне подбитые танки восстанавливал, за что и был награжден Орденом Красной звезды. Да ты лучше прочитай подробно сам. Мать! – крикнул он Полине Петровне. – Найди вон Лёньке в сундуке наградные документы отца и орден.

Полина Петровна взяла в буфете ключ, подошла к сундуку, открыла его. Внизу, под вещами, бабушка нашла маленькую коробочку с орденом и завернутые в целлофановый пакет документы. Это были два желтых листа.

— Аккуратно, смотри не порви! А то они уже за столько лет истлели наполовину. – Сказал дедушка.

— Конечно, я знаю.

Алешка взял документы и сел за письменный стол.

Первым была Выписка из Приказа Командующего бронетанковыми и механизированными войсками Второго Украинского Фронта (по личному составу)          № 041/н от 06 июня 1945 года.

«От имени Президиума Верховного Совета Союза ССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество, награждаю:

Орденом  Красной звезды Красноармейца Катаева Федора Александровича, слесаря-ремонтника 154 Подвижной танко-ремонтной базы (ПТРБ)».

На втором листе было описание подвига:

«Работая в 154 ПТРБ с начала её формирования в должности слесаря-кузнеца, на протяжении трёх лет, тов. Катаев один из кузнецов рембазы, как специалист, принимал непосредственное участие по ремонту и восстановлению подбитых танков на поле боя.

Упорным и кропотливым трудом, тов. Катаев восстановил с бригадой тов. Лбова до 60 танков с минными повреждениями днища и ходовой части.

Тов. Катаев своевременно обеспечивал всю базу кузнечными работами: изготавливал и отковывал детали для танков, а в свободное время участвовал в восстановлении танков».

Прикасаясь к этим пожелтевшим документам, читая их, Алешка чувствовал волнение, чувствовал гордость за страну, которая победила в той страшной войне, уничтожила фашизм на Земле ценой миллионов жизней, гордость за своего прадеда, причастного к этой великой Победе, гордость за свою фамилию.

Алешка всю жизнь считал себя Катаевым, не обижался, когда до школы на улице дети его так и называли – Алешка Катаев.

Дедушка также всегда говорил внуку, что он – не в Николушкиных, у которых все были пьяницы и лентяи.

Бабушка рассказывала, когда мать с Витькой жили по соседству в своем доме, около их крыльца месяца полтора валялся чурбак, который мешал проходу. Сколько раз и Инна, и Полина Петровна просили Витьку его убрать, но он этого так и не сделал. Пришлось чурбак убрать Илье Федоровичу.

Алешка был другим, с малых лет Илья Федорович привил ему трудолюбие. Несмотря на то, что Алешка рос слабым и все его жалели, в тоже время у него с самого детства были свои обязанности. Еще лет в пять дедушка сажал Алешку на поленницу и подавал ему поленья для укладывания.  Лет в семь он уже помогал бабушке летом пропалывать грядки, позже стал с дедушкой огород копать, с двенадцати лет его стали брать в луга на сенокос. Сначала он лишь ворошил и сгребал сено, а потом Илья Федорович научил его косить.

Любую работу по хозяйству Алешка выполнял охотно, с большим желанием, никогда не отлынивал.  Единственное, в чем Алешка ленился, и ему не нравилось делать – это физкультура, работа над своим здоровьем, что вызывало недовольство у Вадима Степановича.

В двенадцать лет он также научился окучивать картошку. После седьмого класса, он даже у Носковых картошку окучил, когда дядя Миша с Виталиком на сенокосе были.

Михаил сенокосил не в Березовской, он брал в июле отпуск и уезжал с мужиками бригадой калымить в совхоз – убирать сено, поскольку собственных сил у совхоза на это не хватало.  За это Михаилу платили неплохие деньги (где-то около четырех его месячных зарплат маляра), да плюс еще давали готового сена пудов сто пятьдесят, которого хватало корове на зиму. Когда Виталию исполнилось пятнадцать лет, Михаил стал брать его с собой, приучал зарабатывать деньги. Виталик тоже был этому рад. Он рассказывал Алешке, что научился управлять лошадью, которая была запряжена волокушей. На заработанные в совхозных лугах деньги, он купил себе магнитофон, джинсы, что-то еще по мелочам.

Поэтому, когда Алешка окучил свою картошку, он с удовольствием помог тете Вере, у которой помимо картошки было и без того много дел по хозяйству.

Ни с кем из Николушкиных Алешка никогда не общался из их многочисленной семьи – ни с бабушкой (а дед умер еще до его рождения), ни с тетками, ни с дядьями. Когда он в клубе или школе встречался с двоюродными сестрами, и они, и он делали вид, что не знают друг друга.

Так что в  душе Алешка всегда считал себя Катаевым.

Перечитав еще раз наградные документы прадедушки, Алешка принялся писать сочинение.

 

Свой День Рожденья Алешка отметил в кругу семьи, после того, как пришли с митинга. Все было, как обычно – только Носковы и Михейкины.

Одноклассников приглашать не стал. Он даже об этом матери и не заикался. Во-первых, знал, что, скорее всего, никто ему не разрешит, а, во-вторых, неудобно приглашать тех, к кому сам не ходил, будучи неоднократно приглашаемым.

— Сынок! – Сказала за столом Инна. – Поздравляем тебя С Днем Рожденья! Крепкого тебе здоровья, счастья, любви, успехов в учебе. Желаем тебе успешно сдать экзамены и закончить девятый класс. Дай Бог тебе, сынок, чтобы все твои мечты и желания всегда исполнялись.

— Спасибо, мама! – Алешка поднял фужер, на одну треть наполненный яблочным соком. Он специально налил себе так мало сока, чтобы была возможность чокнуться со всеми и не пролить его.

—  Ну, Алешка! – Вадим встал. – Я присоединяюсь к тому, что сказала мать. А еще я хотел обратить внимание на то, что эта дата для тебя не совсем обычная. Всем известно, что люди в шестнадцать лет получают паспорт. Это говорит о том, что ты стал взрослым человеком, хотя до совершеннолетия еще тебе два года. Так что, скоро ты получишь два новых документа – паспорт и свидетельство об окончании школы. От себя лично я желаю, чтобы твой путь во взрослой жизни всегда был таким же удачным и легким, как этот последний год, что мы прожили в Березовской. О плохом, что было в Микулинске, не вспоминай. Заканчивай успешно сначала девять, а потом одиннадцать классов, поступай в юридический институт. А мы с матерью и со всеми здесь присутствующими всегда тебе поможем и поддержим в трудную минуту.

— Спасибо, Вадим Степаныч! – Алешку так растрогали теплые слова отчима, он так разволновался, что поспешил побыстрее поставить стакан, чтоб не разлить остатки сока. —  Огромное спасибо всем за теплые слова, за поздравления. Я постараюсь оправдать ваши ожидания и быть умным и послушным сыном, внуком и племянником.

 

14.

Несмотря на «горячую» пору и усиленную подготовку к предстоящим экзаменам, сразу после праздников Алешке с матерью опять нужно было на неделю уехать в Микулинск, на ВТЭК.

Также должен был состояться обмен квартирами с родителями Андрея. Их квартира в Молокине была намного хуже, чем у Николушкиных: без ремонта, комнаты меньше, вместо лоджии – балкон, четвертый этаж вместо второго. Но других вариантов не было вообще, и поэтому Инна с Вадимом решились на обмен. Все документы были уже готовы, с машиной Андрей в Молокино договорился на пятнадцатое число.

На комиссии произошло досадное недоразумение. Невропатолог, оформлявший Алешке документы на ВТЭК, предупредил, что надо приходить пораньше, поскольку народу каждый день много.

Комиссия начинала работать с девяти часов, регистратура – с восьми. Алешка пришел без двадцати восемь и первый отдал в регистратуру документы. Их регистратор положила на край стола.

К девяти собралось более тридцати человек, а стопка с документами, которую регистратор понесла врачам, заметно выросла.

Через три минуты в кабинет врачей вызвали женщину, которая пришла последней, а за ней вызвали – мужчину, пришедшего перед ней.

Алешка понял, что врачи берут документы сверху стопки. Он бросился в регистратуру:

— Извините, пожалуйста, но врачи вызывают тех, кто пришел последними. Вы забыли перевернуть документы, и первые оказались последними.

— Молодой человек! Отойдите от окошечка, — грубо ответила регистратор. – Врачи знают, кого и когда вызвать. Сядьте и ждите своей очереди.

Прошло еще около часа, Алешку не вызывали. Вместо него приглашали тех, кто пришел позже.  Его умозаключения по поводу стопки оказались верными. Из молодых Алешка был на комиссии один, все остальные были пенсионерами, которые самозабвенно общались между собой, перемывая косточки ельцинскому правительству, сетовавшие на маленькие пенсии, недостаточное внимание со стороны детей и внуков, а также высокие цены в магазинах. Общение друг с другом им доставляло немалое удовольствие; было видно, что спешить им некуда. Алешка подумал, что, наверное, большинство из них были одинокими. Некоторые, выходя из кабинета, снова занимали свои места в вестибюле, продолжая участвовать в дискуссии.

Алешка извинившись, вошел в кабинет с мужчиной, которого вызвали, и сказал, что утром он пришел на комиссию первый, а его документы – внизу стопки.

— Как тебе не стыдно! – закричала на него женщина, сидевшая в центре. Алешка понял, что это была председатель. – Постеснялся бы! Бабушки в семьдесят лет сидят в очереди, больше, чем у половины из них – диабет, а ему, молодому, без очереди бы! Закрой дверь немедленно!

В час пришла Инна проверить, почему так долго. После того, как Алешка ей все рассказал, она сама хотела зайти в кабинет, но он её удержал.

— Не надо, мама! Я уже терпенья набрался, подожду. А то хуже будет.

Через полчаса Инна принесла из дома чай в термосе, бутерброды и книгу. Отвернувшись к окну, Алешка на подоконнике перекусил.

… Алешку вызвали последнего, в половине седьмого вечера. Невропатологом на комиссии оказался молодой мужчина с юмором.

— Алексей! — сказал он. – А ты в поезде ездил когда-нибудь?

— Конечно!

— А на самолете летал?

— Нет!

— Вот тогда тебе загадка. Если в поезде стопкран красного цвета, то какого цвета он в самолете?

— Голубого. – Выпалил Алешка.

— А почему ты так считаешь? – спросил врач.

— Ну, под цвет неба, наверное… — неуверенно ответил Алешка.

Все врачи засмеялись.

— А если подумать, Алексей! Он там вообще-то есть? Нужен ли в самолете стопкран?

Алешка покраснел.

— Вообще то, у меня мозги уже не соображают. Я здесь, по Вашей милости, уже одиннадцать часов сижу. – Перешел в наступление Алешка.

— Ну, извини, — с улыбочкой сказала председатель комиссии. – Мы тут, знаешь, тоже не чаи распиваем.

Алешке дали в тот день вторую группу инвалидности сроком на один год.

 

Вадима Степановича с работы не отпустили, вместо него четырнадцатого числа в Микулинск подъехал Михаил. После обеда на следующий день Алешка с Михаилом освобождали маленькую комнату, перетаскивая все вещи и мебель в гостиную для того, чтобы новым хозяевам было куда сначала разгрузить свои вещи.

Вечером, около семи, пришел Игорь Михейкин с двумя друзьями, помогать грузиться, но машины еще не было.  Инна с Алешкой уже начали волноваться, не случилось ли чего; по всем раскладам выходило, что машина должна была приехать часов в пять. Всем хотелось засветло загрузиться, а в ночь – выехать.

— Не переживайте, — успокаивал их Носков. – Час раньше, час позже, все равно все успеем.

Машина приехала лишь в начале одиннадцатого, оказалось, что в пути они сломались – у машины полетела подвеска, из-за чего груженая  мебелью машина съехала в кювет, и три часа они прождали техпомощь.

Николушкины когда увидели машину, то сильно расстроились. Во-первых, она была открытая, без фургона и тента, а, во-вторых, очень маленькая. Понятное дело, что у стариков в Молокине мебель старая и её было немного, вот они и заказали такую машину под себя. А про вещи и мебель Инны не подумали. Правда, кабина была сдвоенная, так что всем втроем уехать было можно.

Инна с Алешкой сокрушались, было видно, что все вещи не поместятся, а второй раз ехать не хотелось, да и дорогое это удовольствие.

— Да…. – Протянул Михаил. – Хорошего мало. Но если укладываться не спеша, да по-умному, то все должно поместиться.

— Как, дядя Миша? – спросил Алешка. – Машина-то не резиновая.

Инна также посмотрела вопросительно на Носкова.

— Значит, Алешка, придется резиновую сделать. – Отшутился Михаил и подошел к водителю.

Хорошо было то, что Николушкины жили на втором этаже. По просьбе Михаила, водитель поставил машину боком, вплотную к лоджии.

Пока новые хозяева разгружали свои вещи, Алешка, по совету матери,  отвел водителя на котельную и попросил, чтобы его положили в раздевалке поспать.

— Алешка! Ты тоже ложись, места и тебе хватит. – Предложила бывшая мамина коллега Алевтина Малкина – полная, высокая женщина лет сорока пяти.

— Нет, тетя Аль, спасибо. Я помогать пойду.

— Ну, смотри, тебе виднее! Маме и Вадиму Степановичу – огромный привет! Как они?

— Спасибо, все хорошо! Обязательно передам, и вам всем привет от них и от меня! – Алешка развернулся и пошел к дому.

— Так, мужики! – сидя на скамейке около подъезда, размышлял Михаил. – Значит, делаем так. Торопиться не будем, раз так получилось, у нас в запасе вся ночь. Я буду в кузове. Игорь! Вы мне будете выносить по одному шкафу, а Алешка с лоджии, через верх, будет подавать мне мешки, пакеты и коробки. Пока один шкаф я не набью снизу доверху, второй пока не несите. Только так мы сможем все поместить. Все, с Богом! Давайте первый шкаф от стенки.

Мужики затушили сигареты, встали. Алешка стал натаскивать на лоджию мешки и мелкие коробки, которые после того, как поставили в машину первый шкаф, он из рук в руки подавал дяде Мише.

Таким образом, заполнили все шкафы стенки, шифоньера, ящики от кухонного гарнитура и прихожей. Вещей в квартире заметно поубавилось.

Грузились до шести утра. Алешка за эту ночь, как и все, ни разу не присел.  Слава Богу, вещи все поместились.

— Ну, дядя Миша, Вы кудесник! – восхищался Алешка. – Никогда не думал, что все поместится.

Игорь принес из гаража большой плотный целлофан, которым сверху покрыли машину.

Соседка с первого этажа, Ирина Ефимова, выходя на работу, сказала Инне:

— Тихие у нас  были соседи, но слишком шумно уезжали. За всю ночь глаз не сомкнули. Хорошо, что дети в маленькой комнате спали и ничего не слышали.

— Прости, пожалуйста, Ирина, но так получилось. Сами этого не ожидали, машину вчера днем ждали, хотели до вечера загрузиться. А они в дороге сломались, только в одиннадцатом часу подъехали. – Ответила Инна.

— Да чего уж там, что я не понимаю что ль. – Ефимова улыбнулась. – Счастливого пути, Инна! Всего вам хорошего на новом месте.

— Спасибо!

Около семи Инна сама сходила на котельную за водителем. Перед тем, как выезжать, все присели на дорожку.  Инна заплакала, заплакал и Алешка. Но он плакал не от того, что ему жалко было уезжать из Микулинска, нет. Просто здесь прошло его детство. Пусть оно было тяжелым и от него остались совсем нерадостные воспоминания, но оно безвозвратно ушло, и никогда не вернется. И именно в эту минуту, именно на пороге своей квартиры, в которой он прожил семь лет, шестнадцатилетний Алешка навсегда прощался со своим детством. Было ощущение, что он его оставлял здесь, забывал специально…

Проезжая мимо котельной, водитель нажал клаксон; из глаз продолжали безмолвно течь слезы. У ворот стояла Малкина Алевтина, которая махала им вослед рукой.

 

15.

Последний звонок и выпускной бал – события в жизни каждого очень значимые, запоминающиеся на всю жизнь, которые вызывают в юных душах сложные, неоднозначные чувства.  С одной стороны, всем хочется поскорее стать взрослыми, юношеский максимализм требует скорейшей независимости, доказать самому себе и окружающим, что ты уже не ребенок.

С другой стороны, прощание со школой и любимыми учителями всегда очень трогательно, сопряжено с самыми яркими воспоминаниями школьных лет, которых уже никогда не будет. Все понимают, что, скорее всего, ни на одном вечере встрече выпускников больше никогда не удаться собраться всем вместе – кого-нибудь, да обязательно не будет.  Сначала – дальнейшая учеба, потом – армия, семьи, жизнь закрутит и завертит так, что найдется множество причин, чтоб не придти на встречу с бывшими одноклассниками и учителями, обманывая и утешая себя тем, что на следующий год придешь обязательно.

Для Николушкина же это означало лишь одно – разлука с Оксаной. Сказка заканчивалась, лучший год его жизни подходил к концу. Алешка даже не хотел думать, что будет дальше.

На последнем звонке по традиции выступил Климович:

— Ребята! Через несколько минут прозвенит для вас последний звонок. Пройдет еще три недели, останутся позади экзамены, и вы навсегда покинете эти стены. Я не сомневаюсь, что все экзамены вы сдадите на хорошо и отлично. Класс у вас сильный, каждый из вас обязательно поступит в запланированные вами училища: Лена с Оксаной – в педагогическое, Женя – в медицинское, Руслан с Ильей – в наше профессионально-техническое, а  Алешка после одиннадцатого класса – на юрфак института. Только, ребята, помните, что никогда не нужно забывать учителей, родную школу, двери которой всегда для вас открыты. Берите пример с Антона. – Василий Васильевич улыбнулся. – Посмотрите на него какой молодец! Ни одной субботы в этом году не пропустил, когда приезжал из Луковцева.

Ларионов стоял в стороне, среди родителей, улыбался и гладил себя по голове.

— Мы всегда вам рады, ребята! – продолжал Климович. – Приходите в школу всегда, делитесь своими успехами; если будут какие-то трудности – поделитесь с нами, может быть, наши советы помогут вам. Сегодня, в два часа, вы с Мариной Трофимовной, Марией Якубовной и Ниной Васильевной поедете в Молокино, погуляете в парке, сфотографируетесь, зайдете в кафе. Сегодня – у вас праздник: гуляйте, расслабляйтесь, набирайтесь сил! Но не забывайте про предстоящие экзамены, послезавтра у вас уже начинаются консультации.

Девятиклассники, помимо настенных часов, купленных школе в холл второго этажа, приготовили также своим любимым учителям незабываемый и творческий подарок. Они исполнили песню, слова которой на музыку «Прекрасное далеко» из кинофильма «Гостья из будущего» Алешка написал специально к этому дню:

 

Вот уходит вдаль железная дорога,

И бегут куда-то поезда.

Вот и детство распрощалось у порога

И ушло зачем-то вне куда.

       И не хочется кататься на качелях,

       Не нужны мне разговоры детских тем.

       И другие ставлю в жизни своей цели,

       А недавно был я маленьким совсем.

 

Припев:

                        Куда ты скрылось детство внезапно и так рано?

                        Я думал постоянно, ты будешь со мной.

                        А ты ушло  в то утро, так грустно и так тихо,

                        Шепнув мне также тихо: «За мною дверь закрой…»

 

А мне кажется – придёшь еще не раз ты

На закате ярко-пламенной зари.

Вместе вспомним школьные с тобой мы парты,

Но играть с собой меня ты не зови.

       Я тебе уже не пара в этом деле,

       Извини меня, но я же не могу.

       Пусть на улице опять метут метели,

       Но в снежки играть с тобой не побегу.

 

Припев:

                        Куда ты скрылось детство внезапно и так рано?

                        Я думал постоянно ты, будешь со мной.

                        А ты ушло  в то утро, так грустно и так тихо,

                        Шепнув мне также тихо: «За мною дверь закрой…»

Во время исполнения песни, на глазах девчонок, которые были в школьных платьях, белых фартуках и с белыми бантами, как первоклашки, проступили слезы.

 

После последнего звонка все сразу пошли до поезда домой.

— И ты тоже в Молокино поедешь? – спросила мать Алешку по дороге.

— Конечно, обязательно.

— Ну, тогда поедем вместе. – Сказала Инна.

— Шутишь? – Алешка посмотрел на мать.

— Вовсе нет. Одного я тебя никуда не пущу.

Алешка остановился.

—  Мам! Ну не позорь меня, пожалуйста, перед другими! – Умолял Алешка. – Я же в Микулинске всегда один везде ходил и даже на велосипеде по проезжей части катался и ничего! А тут с нами Иванова будет, да еще Нина Васильевна с Марией Якубовной поедут! Ничего со мной не случится. Ну, мама!!!

— Микулинск – это одно, а железная дорога – совсем другое! – Инна повысила голос. – И не упрашивай! Не хватало, еще под поезд попасть! Поеду – и точка.

— Тогда я никуда не поеду! – В глазах Алешки стояли слезы.

— А вот это – пожалуйста! Сколько угодно! Твоё дело.

Николушкин пришел домой, прошел в комнату, переоделся  и молча лег на кровать, уткнувшись в подушку. До поезда оставалось полтора часа.

— И правильно сказала! – С кухни доносился возмущенный голос бабушки. – Иш, че удумал! Один по поезду, ага! А люди что скажут? Додумались, пустили одного инвалида на железную дорогу! Не нужен он им стал что ль!

Полина Петровна специально говорила так громко, что Алешка через закрытую дверь слышал все до последнего слова.

— Ну не позорьте вы меня, ради Бога! Не портите праздник! И не делайте из меня инвалида больше, чем я есть на самом деле! – Алешка выскочил из комнаты и закричал. – Были бы сейчас дома Степаныч с дедушкой, они бы сказали вам, что я прав!

— Нашел, кем стращать! – усмехнулась бабушка.

— Как мешки грузить всю ночь до шести утра – так я не инвалид, значит, можно! – Алешка понимал, что говорил не то, обидные для матери вещи, но остановить себя уже не мог.

— Бессовестный! – закричала Инна. – Нашел, чем упрекнуть! Никто тебя не заставлял, твоя добрая охота была. Мог бы спать на котельной, без тебя бы обошлись. Его жалеют, переживают за него, а он своё недовольство вместо благодарности выказывает! Спасибо, сынок!

— Да лучше б вы меня совсем не жалели! – Бросил в сердцах Алешка и опять ушел в комнату, сильно хлопнув дверью.

Было невыносимо больно и обидно. Не поехать в такой день с одноклассниками, с которыми проучился лучший свой школьный год, которые так хорошо и тепло к нему относились, он не мог, поехать с матерью – не мог тоже. Тупик.

Может и поехал бы с матерью, если б не Оксана… Стыдно! Шестнадцать лет, а все за юбку матери держаться, за ручку на последнем звонке. Нет, это уж слишком!

«Все-таки лучше никуда не ездить!» — Твердо решил Алешка.

Через пятнадцать минут в комнату вошла Инна, села рядом.

— Вставай, сынок, заканчивай дуться! Одевайся, а то опоздаем! – ровным и спокойным голосом сказала мать.

— Я никуда не поеду! – Тихо ответил Алешка.

— Давай-давай, не упрямься! Не каждый день в жизни последний звонок бывает, чтобы его пропускать. Не расстраивайся. Никто над тобой смеяться не будет, все всё поймут. В вагоне я сяду отдельно, да и в Молокине рядом ходить не буду, не бойся.

Алешка повернулся и посмотрел на мать:

— Ну куда я сейчас с такими красными распухшими глазами поеду, даже если бы и хотел? – спросил Алешка.

— Подольше умывайся холодной водой, и все пройдет. У нас в запасе осталось всего полчаса, поторопись!

Алешка  еле-еле встал с кровати и медленно поплелся в  нетопленную баню.

На перроне никто никакого вида не показал, когда подошли Алешка с матерью. Лишь на лице Оксаны проскользнула легкая, слегка заметная улыбка. А может быть, Николушкину это только показалось. Показалось то, чего он боялся больше всего, из-за чего так переживал последние часы.

Ребята долго гуляли в парке, фотографировались. Нина Васильевна также сфотографировала Алешку вдвоём с матерью. Все шутили, смеялись, но настроение у Николушкина было совсем не радостное, на душе было очень плохо.

После парка все зашли в ателье, сделали общую цветную фотографию класса. Алешка заодно сфотографировался на паспорт.

В кафе Алешке на брюки из ложечки нечаянно упал кусочек мороженого.

— Давай, сынок, я вытру. – Сказала Инна, вытаскивая из кармана носовой платок.

— Мама, я сам сейчас в туалете замою. – Тихо сказал Алешка, вставая изо стола.

— Нет-нет, сиди. Ты только все размажешь, а я сделаю все аккуратно. – Инна принялась вытирать брюки сына.

Одноклассники, сидевшие за соседними столиками, все обернулись в их сторону.

 

За два дня до выпускного бала Инна попала в больницу с желудком. Степаныч в тот день тоже после работы в Березовскую не приехал, сходил в больницу к жене и остался в квартире, где уже начал делать ремонт. На  выпускной Алешка пошел один, без родителей.

Экзамены все сдали хорошо. Алешка и Лена Артамонова получили свидетельства об окончании неполной средней школы с отличием, у Оксаны и Жени – по две четверки, у Руслана – три. Меньшов Илья оказался единственным, у которого были две тройки.

После официальной части и речи Климовича зазвучал школьный вальс. Руслан Забелин сразу подошел к Жене, и они первыми закружились в его вихре. На правах друга и бывшего выпускника, Ларионов Антон пригласил Лену.

Оксана, Илья и Алешка продолжали стоять, как вкопанные. Илья смотрел на Алешку, Николушкин смотрел в пол, себе под ноги.

Он вспомнил, как в пятом классе, в Микулинске, у них был какой-то вечер с детской дискотекой. Алешка пригласил одноклассницу. Весь танец его руки предательски дрожали на талии этой девочки. Алешка понимал, что ей это было очень неприятно. Он не знал, как лучше поступить – дотанцевать танец или извиниться и прекратить до окончания музыки. Алешка все-таки тогда дотанцевал. Но это было давно, в пятом классе, был обычный танец, была обычная девочка-одноклассница.  И они были всего лишь дети.

Когда Алешка поднял глаза, Илья с Оксаной вальсировали среди остальных пар. Но Оксана смотрела не на Меньшова, а куда-то в сторону. На какое-то мгновение Николушкин встретился с ней взглядом. За весь прошедший учебный год, он никогда не видел  в её глазах столько грусти и печали.

«Да здравствуют советские эскулапы-коновалы с их аминалоном!» — Николушкин в этот момент злился на всех и вся.

Через несколько минут  музыку затихла, и Марина Трофимовна объявила в микрофон:

— Ребята! А сейчас все идем домой, переодеваемся, а в девять часов опять встречаемся здесь и идем на Пионерскую поляну. Эту ночь мы проведем у костра.

— Ура-а-а-а!!! – Закричали выпускники.

— Руслан! – Обратилась она к Забелину. – С тебя – гитара, не забудь! Картошечка, огурчики, сосиски (у кого что есть) – все приветствуется. Из жидкостей – только сок и лимонад! Все остальное – конфискую, предупреждаю сразу! Меньшов, тебя это касается в первую очередь! – Иванова засмеялась.

Пионерская поляна находилась на берегу Извилихи в двух километрах от школы, вниз по течению. По традиции, там выпускники всегда проводили ночь после бала, а девятнадцатого мая пионеры жгли на ней свой костер.

 

— Бабушка! А ты не знаешь, куда мама мой спортивный костюм убрала? – спросил Алешка, стоя перед открытым шифоньером. – Что-то я его не вижу.

— Зачем он тебе? – поинтересовалась Полина Петровна.

— Мы в девять опять собираемся у школы и идем на Пионерскую поляну. Традиционная ночь выпускников у костра.

— Ты никуды не пойдешь! – Бабушка стояла в дверях и смотрела на внука.

По опыту дней рождений одноклассников и последнего звонка, Алешка уже понимал, что это не шутки, что бабушка на самом деле его никуда не пустит. Но сдаваться без боя он не хотел.

— Да ты что, бабушка! Это же ночь выпускника! Марина Трофимовна сказала, что никакого спиртного не будет, заранее предупредила! Так что никто ничего мне не подмешает, не бойся! А купаться я не буду, я даже плавки не одеваю.

— У нас в Салакшине, одному, помню, искорка от костра в глаз попала, так он на всю жизнь кривым и остался.

— Никому не попадет, а мне, значит, попадет! – Обида и боль, как и после последнего звонка, накатывали на него стеной.

— Меня другие не интересуют, я за тебя отвечаю. – Бабушка была неприступна.

— Ну, давай матери позвоним! – Алешка сорвался на крик. – Она отпустит.

— Куды позвонишь? Дома-то Степаныч один. В больницу будешь барабанить, больного человека пугать?

— Ну, бабушка, ну пожалуйста! Очень прошу тебя, отпусти! Все хорошо будет, ничего со мной не случится!

— Я сказала – не пойдешь! Все! Не играй на нервах, а то у меня давление поднимется. Ужинать будешь?

— Нет! – коротко бросил Николушкин.

— Твоё дело! – Полина Петровна вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

От бессилия у него на глазах выступили слезы.

… Утром, в половине пятого, он слышал, как бабушка встала доить Жданейку, как отправила её в стадо, потом опять легла. Слышал, как в шесть часов поднялся дедушка.

В эту ночь Алешка не уснул ни на минуту.

 

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

В разлуке

Июль 1992 года

 

1.

В конце июня Виталию принесли повестку из военкомата. Все знали и понимали, что это должно случиться со дня на день, и все-таки она оказалась как гром среди ясного неба.

Вера переживала, конечно же, больше всех. Она ни с кем не хотела говорить, два дня вообще не приходила к Катаевым, чего никогда раньше не было. Полина сама на второй день ближе к вечеру пошла к Носковым, пыталась успокоить сестру, взять себя в руки, дескать, не ты первая и последняя, кто сына в армию провожает, но Вера только плакала.

Михаил все эти дни беспробудно пил, как он выражался – «с горя» (для Носкова – был бы повод). Пьяным на второй день явился домой и сам Виталий, «отмечая», таким образом, последние дни на гражданке.

А между тем расслабляться было нельзя – оставалось четыре дня до проводов. Организацию вечера пришлось взять на себя Катаевым.  Инна уже выписалась из больницы, и они с Вадимом привезли из Молокина продуктов и ящик водки, которую в тот же день поставили Носковым в подпол. Полина с Инной также помогали Вере готовить на стол в день проводов.

Провожать Виталия в армию пришли все родственники, много друзей и знакомых – в двух комнатах всего было расставлено семь столов. По традиции, заведенной в Березовской, на вечере также были и Климовичи, которых все  всегда приглашали на проводы и свадьбы.

— Вера Петровна! Можно тебя на минуточку. – Позвал хозяйку Василий Васильевич.

Вера с распухшими от слез глазами, вышла из чулана и, вытирая о фартук влажные руки, подошла к столу, за которым сидел директор.

— Водка уж больно у тебя крепкая. – Улыбнулся Климович и протянул Вере стопку. – Выпей со мной за сына, чтоб ему служилось легко!

За столом все улыбнулись.

Вера взяла стопку и пригубила – в рюмке оказалась обычная вода.

— Откуда, Василий Васильевич? – Недоумевая, спросила Вера.

— А вот из этой бутылки, которую мы только что распечатали.

Вера Петровна покраснела от стыда, как будто она специально это сделала, засуетилась. Бутылку на столе, за которым сидели Климовичи, Вадим, следивший за порядком, извинившись, немедленно заменил.

Еще две такие бутылки оказались и на других столах.

…По пути к месту назначения, Виталий отбил телеграмму: «Везут в Североморск, в морфлот, на 3 года».

В этот же вечер у Веры случился сердечный приступ. И без того сильно переживая в последние дни за сына, телеграмма её чуть не свела с ума.

Вера Петровна жила, как во сне. У неё как раз заканчивался отпуск, но после приступа она на работу не поехала. Через день она все-таки вышла на работу. В поезде села одна и, задумавшись, смотрела всю дорогу в окно. На перроне в Молокино её чуть не сшиб товарный поезд, когда она переходила пути. Этого не случилось лишь потому, что в последний момент какая-то незнакомая женщина оттащила её за руку на платформу – поезд прошел перед самым носом.

— Женщина! Что с Вами? – кричали на неё. – Поезд Вам дудит, а Вы не реагируете? Вы глухая, не слышите и не видите? Вам что, жить надоело?

— Я сына в армию проводила, на три года…

— Ну и что?! – возмущался народ. – Не в тюрьму же и не в могилу?! Как Вам не стыдно? Разве можно до такой степени себя изводить? Возьмите себя в руки. Вам лечиться надо. В таком состоянии Вы обязательно попадете не под поезд, так под машину.

Приехав с работы, Вера рассказала Катаевым, что с ней произошло утром, и опять уставилась в одну точку, не реагируя на окружающих, лишь повторяя:

— Три года… Целых три года… Сынок…

Никакие аргументы Полины, Инны и Вадима на неё не действовали. Вера была словно в каком-то стеклянном колпаке, и слова окружающих разбивались об этот колпак, не долетая до неё самой.

Полина всерьез стала опасаться за рассудок сестры, в памяти все чаще возникал образ покойного брата Василия.

В этот же день, придя домой, Вера встала на колени перед образами и начала молиться. И не просто молиться как обычно, а так усердно, как не молилась уже давным-давно. Почти целых пятнадцать лет.

…Когда только родился Алешка, все боялись, что он будет неполноценным, никогда не сможет ходить. Полина и Инна сильно уставали, целыми днями занимались с ребенком, помогая и подменяя друг друга. Сколько сил и здоровья у них отнимали одни только кормления, когда Алешка постоянно захлебывался.

И Вера, несмотря на то, что имела тогда сама маленького двухлетнего Виталика, два раза в день, утром и вечером, находила время и усердно молилась за своего внучатого племянника. Только одну песнь Богородице она читала дважды в день по сорок раз! Да и помимо этого читала много других молитв, Евангелие. И это продолжалось полтора года, пока Алешка не начал ходить. И Бог её тогда услышал!

Она верила, что Он услышит её и сейчас. Ведь что может быть на свете сильнее материнской молитвы?! Вера вся была сосредоточена на молитве. Когда она ехала в поезде, она молилась, по дороге – молилась, на работе, убирая срезки из-под станков – молилась. А самое главное – она молилась дома, вечером на коленях, перед иконами и зажженной лампадой.

Через две недели Виталий прислал первое письмо, в котором описывал ЧУДО, которое с ним произошло. Приехав в Североморск, их повели в столовую и показали на стол, за которым сидели  трехгодичники. Виталий зашел в столовую последним, и места ему не хватило.  Рядом, за столом сидели новобранцы из береговой охраны, у которых был явный недобор. Какой-то мичман спросил у Виталия фамилию и сказал, чтобы он занял любое свободное место за соседним столом. Срок службы матроса береговой охраны Носкова составил два года.

А спустя где-то месяц после проводов Виталия, Вера, когда из подпола вынимала пустой ящик из-под водки, то за ним обнаружила на земле шприц с иглой. Она сильно поругалась в тот вечер с мужем, напомнила Михаилу, как ей было неудобно перед гостями, особенно перед Климовичем. Носков нечего ей не отвечал, лишь на его губах слегка проступала небольшая усмешка. Но за недельной небритой щетиной, Вера её не заметила.

 

2.

В середине лета Инна получила письмо из Микулинска. Вскрыв конверт, Николушкина поняла, что им просто новые хозяева переслали вызов на лечение Алешки.

Еще когда они жили в Микулинске, и Алешка учился в восьмом классе, Инна в одной из газет прочитала, что в Москве открылся новый Центр реабилитации Игоря Арнольдовича Скворцова, в котором по разработанной им методике успешно лечат ДЦП. Инна с Алешкой поехали в этот центр, где их поставили на очередь. И вот сейчас, спустя полтора года, когда за переездами и всем  тем, что произошло в последний год, все уже успели позабыть, им пришел вызов.

Вадим был категорически против поездки. Он напомнил про аминалон и галоперидол, еще раз повторил, что Алешке поможет лишь спорт и работа над собой, а гробить организм непонятным препаратом нельзя.

Инна же колебалась, не знала – ехать или нет.

— Ну что, сынок, как думаешь? – Спрашивала она. – Поедем или нет? Тебе уже шестнадцать лет, решай сам. Я, честно говоря, не знаю.

Когда полтора года назад  Алешка поехал с матерью на консультацию, он и сам не верил, что от этого может быть какой-то толк, какая-то польза. Ну, съездили, и съездили, и на этом можно поставить точку. И если бы год назад, перед девятым классом пришел бы вызов, он ни за что бы не поехал, всецело разделив по этому поводу точку зрения отчима.

Но вызов пришел не тогда, а сейчас. Сейчас, когда очень хотелось вылечиться. Пусть даже не совсем, но хотя бы подлечиться, чтобы руки его слушались, не так дрожали.

Алешка понимал для чего, а главное – для кого, он этого хочет. Хочет, как никогда раньше! По глазам Оксаны на выпускном вечере, когда она вальсировала с Меньшовым, Николушкин понял, что и он ей тоже далеко не безразличен.

Он понимал, что это его единственный шанс, пусть маленький, но шанс приблизиться даже на мизерный шажочек, хоть на сантиметр  к своей несбыточной мечте, и упускать его он не собирался. А в том, что вызов в Центр реабилитации пришел не год назад, а именно сейчас,  Алешка видел Божью волю.

Трудно спорить с классиком, сказавшим, что надежды юношей питают. Да, Николушкин надеялся и верил. Верил в чудо, реально понимая, что оно не произойдет. Детство ушло, чудеса остались лишь в сказках. А в жизни… В жизни – все наоборот.  Николушкин понимал, что Степаныч окажется, как всегда, прав.

И все-таки он верил,  несмотря ни на что.

— Да, мама, — твердо ответил он. – Мы поедем. Обязательно поедем в центр к Скворцову.

Накануне отъезда Алешка пришел к Носковым, когда Михаил был на работе. В этот день как раз пришло третье письмо от Виталия, в котором он сообщил, когда будет присяга.

— Тетя Вера, — начал Николушкин. – Помолитесь, пожалуйста, обо мне, грешном, как можете. Я очень бы хотел, чтобы лечение пошло мне на пользу, чтобы руки не так дрожали… Походка, речь – это все не так для меня важно, вот только бы руки… Господь Бог Вас слышит.

Вера Петровна подошла к Алешке, села рядом.

— Конечно, Алешка, помолюсь. Можешь даже не сомневаться. Каждый день, пока вы с матерью в Москве, буду молиться об этом также усердно, как и о Витальке.  Все будет хорошо, не сомневайся.

— Спасибо Вам, тётя Вера. Я знаю, что всегда и бабушка молится, и мама, но у Вас какая-то особенная молитва.

Тетка и внучатый племянник улыбнулись друг другу.

 

В Москве поселиться пришлось в гостинице, рядом с центром. Хорошо, что она оказалась не очень дорогой.

Полтора года назад, когда Алешка ездил с матерью в Центр на консультацию, он не придал особого значения методу лечения. Слышал он тогда что-то про обкалывание, но думал, что это будет несколько уколов, как обычно, да еще какие-нибудь таблетки. Сама Инна думала примерно также.

В первый же день Алешка узнал, что такое – «обкалывание». Раздевшись до плавок, он лег в процедурной на стол, возле которого с обеих сторон  встали две медсестры и начали маленькими дозами вводить лекарства во множество точек – от мочек ушей до пяток. В общей сложности за один сеанс делали семьдесят уколов. Курс лечения был рассчитан на десять сеансов через день.

Центр реабилитации был детским. Уже с лестницы внутри был слышан детский плач. Одни дети кричали, надрываясь, за дверьми процедурных; другие – плакали в коридоре, упираясь, не хотели идти, заранее зная, что их там ждет.

Бедные, измученные родители уговаривали своих детей, а когда те уже были на обкалывании – принимали сердечные капли.

Алешка не плакал, напротив, он смеялся. Да, да – смеялся! И он, и Инна, и медперсонал – все были удивлены такой реакции. Это потом Алешка узнал, что у некоторых людей с  заболеваниями нервной системы, реакция на боль – смех! Николушкину, как и всем, от семидесяти уколов, было не смешно, а больно, но он смеялся. Это был нервный, тихий, негромкий смех.

— Да ты – герой! – Шутили медсестры. – Из тебя бы получился неплохой Павлик Морозов или Олег Кошевой. Представляешь – тебя пытают, а ты смеёшься врагам в лицо!

Шутка Николушкину не понравилась, он ничего не ответил.

Где-то в середине курса, после пятого сеанса, Алешка понял, что толку никакого от лечения нет и, скорее всего, уже не будет. Пообщавшись с другими людьми, Николушкины узнали, что  наибольший эффект от лечения наступал у детей в возрасте лет до семи-восьми.

— А можно мне тогда увеличить дозу вводимого лекарства? – Поинтересовался Алешка у своего лечащего врача.

Врач с доброй улыбкой посмотрел на него:

— Я, Алексей, понимаю твоё желание вылечиться, но таким образом, который ты предлагаешь, мы рисковать не можем. В методике все рассчитано тщательнейшим образом. Ты, наверное, думаешь, что количество вводимого препарата должно зависеть от массы тела пациента?

Алешка кивнул.

– Но это, к сожалению, не так. В основе методики заложены совершенно другие критерии, и малейшая передозировка может привести к  интоксикации организма. Знаешь, что это такое?

— Да, конечно знаю. —  Ответил Николушкин.

Но просто так, с нулевым результатом, возвращаться в Березовскую ему не хотелось.

«Неужели я зря столько сеансов терпел такую боль?!» — задавал он себе вопрос.

И Алешка решил заняться…   самообманом.

Возвращаясь из Центра в гостиницу, Алешка попросил купить Инну в киоске общую тетрадь и газету.

— Зачем тебе общая тетрадь? – Удивились мать. – Ты же все равно не сможешь в ней писать?

— Смогу, мама! – Твердо ответил Николушкин. – Я чувствую, что сегодня – смогу!

Инна покачала головой:

— Ну а газета тебе зачем? У нас с тобой в номере есть телевизор, кроссворды…

— Увидишь! – Улыбнулся Алешка.

В первом классе ему так и не удалось научиться писать правильно, как всем. В такой позе, когда правый локоть свободно лежал на столе, у него вообще ничего не получалось. А когда он прижимал руку к туловищу, создавая, тем самым для неё упор, стало немного получаться. Но для этого рабочая строка тетради должна была находиться на самом краю стола, а нижняя её часть – свисала. Ручку он также зажимал пальцами не совсем правильно.

Вот так и писал Алешка все девять классов, перегибая все тонкие тетради, а в общих писать вообще не умел. При этом все эти годы Алешка очень сильно гнулся (какая уж там осанка, лишь бы писать получалось!), испортил зрение, с пятого класса пользовался очками для дали, которые постоянно не носил, а лишь смотрел в них телевизор, да на уроках на доску.

И вот сейчас, перед десятым классом, якобы после «успешного лечения», Алешка, во что бы то ни стало, решил научиться писать правильно.

Перекусив, Алешка положил перед собой общую тетрадь в сорок восемь листов, раскрыл «Московский комсомолец» и начал пытаться переписывать оттуда небольшие заметки, взяв впервые в руки правильно ручку.

Первое слово написать не получилось вообще… Свободная рука, не зажатая вдоль туловища, абсолютно не слушалась. Очертания букв высотой и шириной по три клетки угадывались с трудом. Скорее, они напоминали каляки-маляки малолетнего ребенка, которому впервые дали ручку и листок бумаги.

И все началось с начала, как в первом классе.

— Прекрати, Алешка, не мучай себя! – сказала Инна после того, как сын больше часа просидел над тетрадью. – Какая теперь разница, как ты пишешь? Может получиться так, что ты и правильно писать не научишься, и разучишься как умел. А в десятом классе большие конспекты, особенно по литературе. А дальше – вообще институт и лекции. Что будешь делать? Оно тебе надо?

— Надо, мама, надо! – Не отступал Николушкин. – Как раньше я уже писать не буду. А до сентября еще больше месяца, я обязательно научусь.

В первый вечер Алешка с небольшими перерывами учился писать до половины второго ночи, а весь следующий день, когда не надо было идти на лечение, он также с самого утра сел тренироваться. Вечером он купил вторую тетрадь уже на девяносто шесть листов.

Страница за страницей буквы получались ровнее и мельче, а через пять дней  почерк уже отдаленно напоминал тот, который у Алешки выработался за восемь лет.

— Ну ты, сынок, и молодец! – Восхищалась Инна. – У меня не хватило бы на это терпения! Слушай, а может действительно обкалывание помогает?

— Конечно, мама, обкалывание, что же еще?. Раньше-то я не мог… — Алешка заулыбался.

Так и не поняла Инна в тот момент, что это была за улыбка.

 

Ровесников в Центре у Алешки не было, лечились там, в основном, малыши.

Лишь одной девочке было на вид лет тринадцать. Звали её Даша. У неё, также как и у Алешки, ДЦП было в легкой форме, но если у Николушкина основная проблема заключалась в гиперкинезах рук, то у Даши был поражен слуховой нерв, она была слабослышащей.

Познакомившись и разговорившись со Светланой, мамой Даши, Инна узнала их историю, которая была похожа на её собственную, как две капли воды. Несмотря на то, что Светлана была москвичкой и рожала дочку в столичном роддоме, ей также пришлось столкнуться с халатностью врачей накануне ноябрьских праздников, с «родовой травмой», в результате чего дочь стала инвалидом. Инна слушала и удивлялась, как такая ситуация могла случиться в Москве.

Даша была симпатичной белокурой стройной девочкой с длинными волосами. Алешка заметил, что она на него часто украдкой смотрит, улыбается ему и, наверное, хочет заговорить, познакомится поближе. Но Николушкин делал вид, как будто не замечал этого. Во-первых, в Даше Алешка видел подростка или даже ребенка, а, во-вторых, не проходило и минуты, чтобы он не вспоминал Оксану, не думал о ней. Да, впрочем, он и приехал в этот Центр лишь из-за неё… Поэтому Алешка с Дашей так и не поговорили.

В последний день лечения Светлана пригласила Инну с Алешкой после Центра заехать к ним в гости, пообщаться, посмотреть, как они живут, но Николушкины были вынуждены отказаться, поскольку на вечерний поезд у них уже были куплены обратные билеты в Березовскую.

 

3.

Остаток лета пролетел незаметно. Алешка всегда считал самым коротким месяцем в году не февраль, а именно август. Хмурые февральские дни с их метелями и заносами, казались бесконечными. А вот время от начала последнего летнего месяца до первого сентября, напротив, летело с какой-то бешеной скоростью, будто Земля быстрее крутится. Так было, когда ему нужно было уезжать от бабушки с дедушкой после каникул в Микулинск. Так казалось и в этом году.

То, что произошло, а вернее сказать – не произошло в Москве, для Алешки было более чем ожидаемым и предсказуемым. И, тем не менее, разочарование было велико. Судьба одной рукой подарила ему небольшой шанс, а другой – тут же забрала его.  Осознание того, что во взаимоотношениях с Оксаной все закончилось не начавшись, было невыносимым.

Видеть никого не хотелось, общаться тоже. Однако в последнее воскресенье августа, перед тем, как уехать в Молокино, Николушкин заставил себя сходить на дискотеку. Именно заставил, хотя для чего, не знал и сам.

Михайлова в тот вечер в клуб не пришла. Поболтав немного с Русланом Забелиным и сыграв партию в бильярд с Антоном, Алешка уже в начале первого ушел домой. С одной стороны он был рад, что не встретился с Оксаной, не рвал себе лишний раз душу, а с другой… Они не виделись уже больше двух месяцев, с выпускного.

Разочарование сменилось апатией. Инна переживала за сына, как его встретят в новом коллективе в Молокино, какие там у него будут отношения с одноклассниками, а Алешке это было все равно.

«Хуже Микулинска и лучше Березовской, все равно не будет, — думал про себя Николушкин, — а что же будет на самом деле – это не так важно».

… Отношения в десятом классе у Алешки сложились ровные. Над ним никто не смеялся, в друзья тоже никто не набивался. И это Николушкина устраивало вполне, поскольку общаться по-прежнему ни с кем не хотелось.

В середине сентября Инна с трудом устроилась на работу по специальности, опять-таки в котельную. С небольшим перерывом, когда она уезжала с Алешкой в Москву, она целое лето искала работу, но безрезультатно – цеха сталеплавильного завода простаивали месяцами, людей сокращали десятками. В начале лета Вадим Степанович и сам чуть не попал под сокращение.

В августе на бирже труда Инне предложили освободившуюся должность инспектора в пожарной охране, но когда она пошла уже устраиваться, ей в последний момент отказали из-за возраста – вакансия было для женщин до тридцати восьми лет, а Инне к тому времени тридцать восемь уже исполнилось.

 

 

На первом родительском собрании Алешку хвалили, особенно, классный руководитель Лидия Викторовна, учитель русского языка и литературы:

— Я, Инна Ильинична, не перестаю удивляться его рассуждениям. Вот, например, задаю я какой-то вопрос на уроке литературы и даю возможность высказать нескольким ученикам свои мысли, аргументировать ответ. Надо сказать, что наш класс сильный, все троечники после девятого класса ушли в ПТУ, а поэтому, очень много хороших, осмысленных ответов, видно, что ученик вдумчиво читал произведение. Но только Алеша Николушкин даст такой ответ, который я хотела услышать – без лишних слов и сразу в яблочко! Но весь парадокс заключается в том, что так я думаю именно сейчас, с высоты своих лет и жизненного опыта – ни в школе, ни в институте, и даже еще лет пять назад, разбирая это произведение, я думала, может быть близко, но не так, а он в свои шестнадцать лет уже сейчас даёт такой точный и правильный (на мой взгляд) ответ.  Таких учеников у меня давно не было. Молодец!

Инне было лестно услышать такую похвалу в адрес сына.

Алешка действительно старался учиться, но дело тут было не только в оценках. В первый осенний месяц учеба для Николушкина стала настоящим спасением. В неё Алешка погрузился с головой, не оставляя себе не минуты свободного времени, чтобы не хандрить, и ни о чем больше не думать. Он хотел только одного – поскорее навсегда забыть Михайлову, вычеркнуть её из своей жизни, вылечить себя от той нестерпимой боли, которая последние месяцы поселилась в его сердце, затмила все вокруг.

«Это был лишь сон! – Говорил он себе. – Её нет, и никогда не было. Забыть, забыть, как можно скорее…»

Когда в сентябре Алешка с родителями приезжал в Березовскую копать картошку, в клуб он уже не ходил, ему там было нечего делать.

Хотя все забыть пока не получалось, и боль не утихала, но Николушкин был непоколебим в своем решении.

«Я смогу. Мне под силу это».

 

В первую пятницу октября вечером опять все приехали в Березовскую. Инна рассказывала матери с Верой, про свои дела на новой работе, как хвалили Алешку в школе на собрании.

— А как одноклассники? Не смеются как в Микулинске? – Поинтересовалась Полина Петровна.

— Нет, бабушка, Слава Богу, все хорошо! – Ответил Алешка.

— А я знала, что не будут. – Сказала Вера. – Это же не дети, им уже всем по пятнадцать-шестнадцать лет, они все всё понимают. Мне кажется, в десятом классе и в Микулинске бы уже никто не смеялся.

— Вот в этом, тетя Вера, я очень сильно сомневаюсь. Горбатых могила правит. – Николушкин тяжело вздохнул.

— Не расстраивайся, Алешка, все давно позади. Слава Богу, все твои страдания закончились! – Ответила тетка. – А ты – молодец! Третья школа и везде успехи. Не зря Дубровин называет твою голову светлой. Не успеешь оглянуться, пролетят два года, а там – институт.

«Да уж, закончились… — Подумал про себя Алешка. – Одни-то страдания закончились, зато начались другие, что первые на их фоне – цветочки».

 

И опять, как полтора года назад, в эту ночь Алешке приснилась шестилетняя девочка в сереньком застиранном платье. Будто бы Алешка угостил её апельсином. Девочка с радостью взяла его, улыбнулась и, прикоснувшись губами к уху Николушкина, прошептала:

— Все будет хорошо!

И после этого побежала прочь, смеясь и оборачиваясь, превращаясь по дороге в повзрослевшую Оксану.

Проснувшись, Алешка вспомнил, что в первую субботу октября по традиции вечером в клубе должен был быть осенний бал.

Николушкин не верил в сны, но, тем не менее, весь день был под его впечатлением. До самого вечера он мучился сомнениями идти сегодня в клуб или нет. От той решительности, которая еще вчера вечером была у него в душе, не осталось и следа.

Побороть в себе  чувства Алешка не смог, они оказались сильнее его. Что значит: «Ничего не было»? Целый год, весь девятый класс вычеркнуть из жизни? Что, значит, и его не было? И Березовской школы тоже не было? Но это просто безумие!  Смысла обманывать себя таким образом Николушкин больше не видел. Напротив, желание встретиться с Оксаной, которую уже не видел три месяца, было огромным.

— Далеко собираешься? – Спросила Инна сына в десять часов, увидев, что он куда-то одевается.

— На дискотеку, мама. Сегодня в клубе осенний бал. – Ответил Алешка.

— Ты хорошо подумал? – серьёзно спросила мать. – Вот скажи: ну зачем ты опять туда идешь, а? Чтоб потом мучиться еще больше?  Не ходи, сынок, не надо. Ведь все лето почти не ходил…

— Не беспокойся, мам. Все будет хорошо! – Алешка сказал фразу, которая целый день голосом маленького ребенка звучала у него в ушах.

 

4.

Алена с Костей постарались на славу – танцзал клуба был в праздничном убранстве. Красивые, разноцветные кленовые листья висели на стенах, на сдвинутом в обе стороны от сцены занавесе, лежали под ногами. Над головами висели воздушные шары. К потолку в середине сцены был прикреплен большой старый глобус, обклеенный мелкими кусочками зеркала, который вращался под напором вентилятора, направленного на него со стороны кулис. Лучи светомузыки, попадая на глобус, преломлялись и, отражаясь, наполняли танцзал волшебным светом.

Несмотря на то, что Алена еще находилась в декрете, и ребенку еще не было и года, она приняла самое активное участие в организации осеннего бала, благодаря чему зал преобразился до неузнаваемости.

— Привет, Леш! – Услышал Николушкин сзади оклик какой-то девушки.

— Привет! – Ответил он оборачиваясь. – Ой, здравствуйте, Мария Якубовна. Извините… — Алешка залился краской.

Сошникова засмеялась:

— Ничего-ничего, я еще не старая, а в слове «привет», нет ничего плохого. – Она подмигнула Алешке. – Правда, сегодня здесь очень красиво?

— Не то слово! – Восхищался, Николушкин. – Никитины у нас просто молодцы!

— Ну, рассказывай, как учеба в новой школе?

— Спасибо, Мария Якубовна, все хорошо. А у Вас как?

— Да вот, Миша дома остался, не захотел идти, а я решила развеяться чуток, своих учеников повидать хочу. – Сошникова слегка тронула Алешку за локоть. – Ладно, пойду к девчонкам, увидимся еще.

— Обязательно, всего доброго!

Народу в клубе было немало. Николушкин посмотрел на часы – четверть двенадцатого.  Михайловой не было.

«Неужели из Луковцева не приехала? – С опаской подумал Алешка. – Быть такого не может! Сегодня же осенний бал! Да и Ленка с Антоном здесь».

Николушкин вышел на крыльцо.

— Что, Леха, кислородом подышать вышел? – Спросил Колька Шиморин, который курил вместе с Меньшовым.

— Да, немножечко. – Ответил Николушкин.

— Не получится. – Усмехнулся Илья. – Здесь кругом лишь никотин. Кислород нынче в большом дефиците.

От Меньшова немного пахло водкой.

— Мне хватит. – Улыбнулся Алешка, вглядываясь в темноту улицы Конева. Никого.

… Оксана пришла после полуночи, застав Николушкина, разговаривавшего с Забелиным, в фойе, около бильярда. Алешке показалось, что за три месяца, что он ее не видел, она стала еще красивее.

Следом в дверь за Михайловой вошел незнакомый высокий молодой человек, которого она тут же взяла под руку. Он был на полголовы выше Оксаны. Парень был не местный, Николушкин его никогда раньше не видел.

— Привет, Оксан! – Сказал Руслан, когда Михайлова и незнакомец проходили мимо.

— Здравствуй! – Также поздоровался Николушкин.

В ответ на приветствие бывших одноклассников, Оксана, не останавливаясь, едва кивнула головой и скрылась с незнакомцем за дверьми танцзала.

— А кто это такой с Оксанкой? – Спросил Алешка Руслана.

— Да это Венька, какой-то родной Ленки Артамоновой. – Ответил Забелин. – Не то двоюродный, не то троюродный брат, точно не знаю. Из Средневолжска приезжает.

— И как часто он приезжает? – Николушкин потерял всю осторожность и даже не думал о том, что со стороны подобный вопрос мог показаться Руслану более, чем странный.

— Месяца два уже, наверное…

«Да, слишком долго я тут не был. – С горечью подумал Алешка. – Все изменилось и, увы, не в лучшую сторону».

— Ну что вы стоите здесь? – К ним подошла Женя Глайс, и потянула Руслана за рукав. – Песня хорошая начинается, пойдем танцевать.

— Вот, Леха, посмотри на неё. Еще не жена, а уже командует. – Пошутил Забелин и рассмеялся.

Когда следом за ними Николушкин  вошел в зал, Оксана с Вениамином танцевали медленный танец среди других пар. Алешка незаметно прошел в конец и сел на скамейку рядом с подтопком.

Что творилось в его душе в этот момент, словами передать было невозможно. Он знал, что надо встать и уйти, но он почему-то продолжал сидеть, всматриваясь в силуэты танцующих пар в свете преломляющихся лучей зеркального глобуса.

Также молча, сказав только пару слов Ленке с Антоном, уже через пятнадцать минут, Оксана под ручку с Веней ушли из клуба.

Посидев еще около подтопка минут пять, Алешка встал и отправился искать Меньшова.

— Илья! – окрикнул Николушкин Меньшова. – Илья, можно тебя на пару слов.

Меньшов подошел к нему.

— Да, Леха, че такое?

— Тут, это… — Николушкин замялся. – Такое дело… Выпить где-нибудь можно?

Меньшов уставился на Алешку удивленными глазами:

— Ты это сейчас серьезно?

— Вполне.

— В таком случае, нет ничего проще. – Меньшов распахнул куртку, из нагрудного кармана которой торчало горлышко с чем-то мутным.

— Что это? – Зачем-то спросил Николушкин, сам зная ответ.

— Экологически чистейший продукт с минимальным количеством сивушных масел. На Украине зовется горилкой, а у нас – самогонкой. – Каламбурил Меньшов. –  Свежак! Только сейчас у Чмани взял.

— Пойдет! – Коротко сказал Николушкин, удивляясь себе. – Только уединиться куда бы.

— Сделаем, Леха! А третьего нам в компанию надо, как думаешь? Степу Шиморина позвать?

— Нет, никого больше не надо.

— О, на ловца и зверь бежит! – Сказал Меньшов, увидев Никитина. – Костя!

Никитин остановился.

— Кость! С Лехой давно не виделись, понимаешь? Хотелось бы поболтать в тишине. А тут – шум, на улице – холодно. Дай на полчасика ключ от своей комнаты, а?

Костя на секунду замялся.

— Дам, но только не тебе. – Никитин протянул ключ Николушкину. – Держи, Леха!

— Спасибо!

— Как там Виталик? – Спросил Костя. – Что-то давно брательник не писал мне ничего.

— Все в порядке. Только вчера тетя Вера письмо получила. Матрос спит – служба идет. – Ответил Николушкин.

И вдруг Алешке захотелось съязвить Косте, нагрубить. Во-первых, за его отношение к себе, а, во-вторых, где-то в глубине души, была какая-то надежда, что Никитин обидится и не даст ключа. И тогда он просто уйдет домой.

– А ты пробовал ему отвечать на письма?

Глазки Никитина забегали:

— А когда? Сам пойми – две работы, дочка маленькая… Кручусь-верчусь, как белка в колесе.

— Вот поэтому и не пишет, Костя.

 

…Закрыв за собой дверь на шпингалет, Илья с Николушкиным прошли к столу, на котором стояли два бокала с недопитым кем-то чаем и ваза с подушечками.

— Да, Леха, везет нам с тобой сегодня. —  Сказал Меньшов, выливая остатки чая прямо под стол. – Даже тара имеется и закусь.

Меньшов наполнил бокалы больше чем наполовину.

— Ну, Леха, вздрогнем. За все хорошее, что с нами будет.

— Да ничего, Илюха, хорошего уже не будет. – Николушкин первый раз в жизни вылил в себя из грязного бокала больше ста пятидесяти грамм противной жидкости.

— Я тебя, Леха, прекрасно понимаю. – Меньшов засунул в рот две подушечки. Секундой раньше, то же самое проделал и Николушкин. – Забелин с Ларионовым, конечно,  мне не помощники, а вот Степу с Серегой Плугиным я бы мог уговорить. Как думаешь?

— Ты о чем? – Не понимал Алешка.

— Леха! Да все я вижу и понимаю, что я дурак что ли? И что ты сегодня решил выпить, тоже понятно. Ты – молодец, правильный пацан. Мы в Березовской все тебя уважаем. – Меньшов обнял Николушкина за плечи. – Только держись! А этому городскому пижончику мы со Степой морду начистим, поверь. Хочешь – прямо сегодня. Ты только скажи.

— Кому? Зачем? – До Николушкина все еще никак не доходил смысл слов Меньшова.

— Ну, ты, Леха, даешь! Выпил мало, а соображаешь – туго. Кому-кому? Да Веньки этому, чтоб дорогу в Березовскую навсегда забыл.

— Нет! – Не человеческим голосом заорал Николушкин, вскакивая из-за стола. – Нет!

— Да тише, ты, тише. – Меньшов стал успокаивать Алешку. – Тише! С ума сошел? Сейчас Алена с Костей сюда прибегут, стучать будут.

Илья снова усадил Алешку за стол.

— Не смей об этом даже и думать! – Немного успокоившись, сказал Николушкин. – Ты понял меня, Илья?

— Да понял я, понял. – Меньшов сел напротив Алешки. – Но, по-моему, эта было нормальная идея.

— Отвратительная! – Николушкин посмотрел на Меньшова. – Обещай, что ты никогда этого не сделаешь.

— Да все, Леха, понял я, сколько раз говорить можно. А давай вторую на брудершафт, а? – Меньшов взял бутылку.

— Нет, Илюха, я – пас! – Сказал Алешка. – Для первого раза и то много.

— Ну как знаешь, а я с твоего позволения… — Меньшов налил себе в бокал самогонки и выпил. – Лех, а я давно хотел у тебя прощенья попросить.

— За что?

— За выпускной. Извини, что я пригласил тогда Михайлову на вальс…

Николушкин перебил Меньшова:

— Илюха, все правильно! Ты все правильно сделал. Я тебе еще и спасибо сказать должен, а ты извиняешься.

— Да, друг, вижу я как тебе сейчас очень хреново. У меня, если честно, никогда такого не было. Неужели ты так сильно её любишь?

В ту же секунду взгляд Николушкина сделался каким-то озлобленным.

— А вот этого – не надо! Если я сейчас здесь с тобой и выпил, это совсем не означает, что ты вправе лезь ко мне в душу! – Николушкин встал из-за стола и шатающийся походкой направился к выходу.

— Леха, извини, пожалуйста, я не хотел. Постой!

— Да пошли вы все… — Алешка махнул рукой, открыл дверь, пересек фойе, по пути кого-то задевая плечом, и выбежал из клуба.

 

5.

Никакого опьянения Алешка не чувствовал, голова была ясная, но болела жутко, раскалывалась от боли на мелкие части. Но этой боли он не чувствовал. Она была ничто по сравнению с другой.

Да и другая, душевная боль в данную минуту была связана вовсе не с Оксаной, нет. Всё в один миг вдруг сделалось второстепенным и отступило на задний план.

Идя домой по переулку, Николушкин вдруг до конца осознал, что произошло, что он натворил. Ему казалось, что мир рушится, что небо сейчас упадет на него.

Он остановился, прижался к забору.

«Господи! Прости меня! Что же я, дурак, творю? Что я наделал? Да неужели я докатился до такого, чтоб пить мутную самогонку с Меньшовым из грязных бокалов? – Слезы брызнули из его глаз. – Нет! Это сон! Я сейчас проснусь, и все будет хорошо».

Не успел Николушкин подумать последнюю фразу, как детский голос опять зазвучал в ушах.

— Нет! – Закричал он, закрывая руками уши и  пробираясь вдоль забора на родную Первомайскую улицу, улицу своего детства. —  Ненавижу! Себя не-на-ви-жу!!!

Он не боялся придти домой и во всем признаться. Не боялся он и того, что мать с бабушкой будут его ругать. Не боялся он и стыда, который он испытает перед ними через несколько минут. Он не боялся даже презрения.

Он боялся своей совести и как он сможет дальше жить… От себя-то не убежишь и не скроешься. Это было страшнее всего на свете! Николушкин понял, что именно от этой мысли раскалывалась голова, а не от употребления спиртного.

…Бим, лежавший у ворот, зарычал.

— Бимка, любимый мой, это же я! – Николушкин было протянул руку, чтобы погладить собаку, но Бим от этого зарычал еще больше, и Алешка от страха отдернул руку.

— Даже ты, Бимка, на меня ругаешься. Правильно, так мне и надо. – Алешка прислонился к палисаднику. – Ты что же, меня и домой не пустишь?

Бим встал, отошёл от ворот и, продолжая рычать и скалить клыки, лег в трех метрах от входной двери.

Алешка позвонил в дверь. По шагам на лестнице, он догадался, что открывать ему спускается мать.

— Алешка – ты?

— Да.

Он слышал, как мать, уже подходила с той стороны к двери.

Вот  уже поднимается крючок… Оставались доли секунды.

— Ну, как дела? – Открывая, спросила Инна. – Уже половина второго. Я тебя почему-то раньше ждала, думала часов в двенадцать придешь.

— Мама… Что я наделал… — Алешка смотрел на мать заплаканными глазами.

— Что такое, сынок? Что случилось? – Испугавшись, спросила Инна, и тут же почуяла запах от сына. – Не может быть…

Алешка присел на скамейку на крыльце.

— Живо домой! – Крикнула Инна. – Не усаживайся, мне холодно, я с голыми ногами.

Алешка вперед матери стал подниматься по лестнице.

— Скотина! Вот это отчудил, скотина! – Инна опять закрыла дверь на крючок.

… Кроме Ильи Федоровича, который ничего не слышал, в эту ночь никто не сомкнул глаз. У Инны поднялось высокое давление, у Полины Петровны случился сердечный приступ. У Вадима Степановича также было сильное сердцебиение, но он на себя не обращал внимания, отхаживая по очереди, то жену, то тещу.

Алешке хотелось подойти и к матери, и к бабушке, но он боялся, что от этого им станет еще хуже. Укрывшись одеялом и отвернувшись к стенке лицом, Николушкин так на одном боку и пролежал всю ночь, до утра, моля Бога о том, чтобы благополучно и побыстрее закончилась эта бесконечная ночь.

Заметив утром напряженную обстановку в доме, Илья Федорович пытался выяснить в чем дело, но никто ему ничего не говорил.

— Ленька! – Дедушка подсел к внуку. – Хоть ты можешь, мне объяснить, что у вас случилось?

— Да ничего, дед, не случилось. Тебе только кажется.

— Если человек глухой и ничего не слышит, значит, можно обманывать его, ничего не говорить? – Илья Федорович обиделся и ушел колоть дрова.

Перед обедом Алешка осторожно подошел к  матери.

— Мама! Можно с тобой поговорить? – Спросил он.

— Мне не о чем с тобой говорить. – Коротко бросила Инна.

— Мама, ну пожалуйста! – Взмолился Николушкин. – Ты только выслушай меня…

— Хорошо! – Инна поставила на стол недомытую кастрюлю, вытерла руки и пошла в комнату вперед сына.

— Слушаю! – По-прежнему сухо сказала она, присаживаясь на край кровати.

Алешка встал рядом

— Мама! Я даю тебе честное слово, я – клянусь, что это было в моей жизни первый и последний раз! Я никогда больше этого не сделаю.

— Не клянись и никогда не говори «никогда». – Инне не хотелось смотреть на сына.

— Я повторяю – клянусь! Я знаю, что говорю. Это – не пустые слова. Я никогда больше эту гадость в рот не возьму, поверь! Я знаю, что я говорю!

— А почему я должна тебе верить? – Спросила мать.

— Хотя бы, мама, потому, что я тебя никогда не обманывал.

— Ты меня никогда не обманывал? – Усмехнулась Инна. —  А кто вчера, собираясь на танцы, сказал мне, что все будет хорошо?

Алешка молчал, опустив голову. Он осторожно присел рядом с матерью и положил ей руку на плечо. Инна не убрала её, не отодвинулась от сына. И от такой реакции матери стало еще больней и совестнее.

— Мама! Прости меня, мама! – Алешка уткнулся в материнское плечо и горько-горько заплакал.

Николушкин рыдал навзрыд. Так как не плакал уже давно, а может даже – никогда раньше. Минут пятнадцать не мог Алешка успокоиться.

У Инны по лицу тоже текли слезы.

Когда Алешка немного пришел в себя, Инна, посмотрев на сына, спросила:

— Ты можешь сказать мне, что там произошло? Почему ты это сделал?

— Могу. – Шмыгая носом, отвечал Алешка. – Оксана вчера была в клубе не одна, у неё появился парень.

— Кто?

— Не наш, не местный. Я сам первый раз его вижу. Какой-то родственник Артамоновых, из Средневолжска. Наверное, Ленка их и познакомила, как я думаю.

— И ты выпил из-за такого пустяка?

— Мама! Да разве это пустяк? – Алешка с удивлением посмотрел на мать. – Я же люблю её!

— Пустяк, сынок, конечно пустяк. – Повторила Инна. – Что же ты будешь делать, когда в жизни с настоящими трудностями столкнёшься?

— А разве у меня их никогда не было? В Микулинске, например?

— Вот поэтому мне и не понятно, почему ты вчера это сделал.

— Не знаю, мама, не знаю… — Алешка опять опустил голову. – Но точно знаю, что этого больше не будет! Никогда!

— Ладно, пойдем обедать, все ждут.

— Нет. Вы обедайте, а я потом. – Сидеть со всеми за столом Николушкин сейчас не мог.

— Но до отъезда тебе все равно нужно будет у бабушки прощения попросить. Она ведь сегодня ночью чуть не умерла…

Опять к  горлу подступал комок, слезы накатывались вновь.

— Я знаю, мама, обязательно! А сейчас – иди, кушайте без меня. – Алешке хотелось, чтобы мать поскорее ушла. – Мне нужно побыть одному. Спасибо, что выслушала меня.

Инна вышла из комнаты, а Алешка упал на подушку лицом и опять горько заплакал.

 

Вечером на перроне, когда они ждали поезда, Алешка заметил, что какой-то незнакомый мужик, стоявший от них метрах в пяти, на него пристально смотрит. Алешке показалось, что он делает ему какие-то знаки, что-то пытается не то показать, не то объяснить.

Незнакомцу на вид было лет пятьдесят. Грязная одежда, небритое, морщинистое лицо и лохматые, неухоженные волосы, торчавшие в разные стороны из-под шапки – все это указывало на то, что человек этот был пьющим, причем давно.

Когда подошел поезд, незнакомец подбежал к ним и стал помогать Степанычу поднимать сумку-тележку с картошкой в тамбур, бормоча что-то непонятное. Было видно, что Репин не нуждался в его помощи, она ему была неприятна. Садясь в вагон, Алешка почувствовал запах перегара, исходивший от незнакомца.

Алешка, Инна и Степаныч заняли свободное купе и поставили сумки. Незнакомец около них не сел, но встал в проходе и поманил Алешку пальцем, указывая на пустое место на другой стороне.

«Кто он такой? Чего он привязался ко мне?» — Подумал Алешка..

— Чего тебе? – грозно спросила Инна.

— С Алешкой хочу поговорить. – Ответил незнакомец.

«Вот те на! – удивился Алешка. – Он еще и имя моё откуда-то знает».

— Мам! А кто это? – Спросил Алешка.

— Витька Николушкин. – Шепнула мать и громко добавила. – Нашел время и место для разговоров! Хочешь поговорить – приходи через субботу домой, мы опять приедем.

— А может мне в Молокино приехать! – Спросил Витька. – Какой у Вас там адрес?

— Никакого адреса я тебе не дам, понял? – В голосе Инны звучало явное недовольство. – Еще раз говорю: хочешь поговорить, приходи через две недели к Катаевым.

— Хорошо, Инна, я приду. – Сказал Николушкин-старший и ушел в другой вагон.

«Вот это у него видок. – Думал Алешка. – А ему всего сорок лет, он лишь на полтора года старше матери. Да, вот это он запустил себя. Степаныч старше его на шесть лет, а выглядит намного моложе».

— Яблоко от яблони недалеко падает. – Сказала Инна.

— Ты о чем? – Не понял Репин.

— О породе пьяниц и алкоголиков.

— Инна, прекрати, пожалуйста. – Заступился за Алешку Вадим Степанович. – Он осознал свою ошибку, поклялся, все понял, попросил у всех прощенья. Все забыли, и хватит об этом. Тем более, как нельзя кстати, Алешка только что наяву увидел, что бывает с человеком, который идет по неправильному жизненному пути. Так, Леш?

— Конечно, Вадим Степанович, конечно…

Алешка смотрел в окно глазами полными слёз. За вагонным стеклом, в вечернем сумраке, он с трудом различал уныло проносившиеся мимо березы и осины, успевшие уже наполовину к началу октября сбросить свой разноцветный наряд.

…Как и год назад, Витька через две недели не пришел.

 

6.

И все же внутри у Алешки что-то сломалось. Сразу же, как только приехали из Березовской, он впал в уныние. Может быть, это была даже и депрессия. Не хотелось ничего: ни учиться, ни кого-либо видеть, ни с кем говорить, ни есть, ни пить. Не хотелось жить. И ничего с собой он уже поделать не мог.

Алешка жил, как робот и делал все лишь потому, что это надо было делать –  механически, без интереса, бесцельно. Он продолжал ходить в школу, делать уроки, получать пятерки, удивляясь, как еще ему это удается. Алешка продолжал помогать родителям – по-прежнему ходил в магазины, на рынок, если попросят. По субботам, когда на выходные оставались дома, выбивал дорожки и ковры около дома.

Каждый день, приходя из школы, Алешка, молча, проходил в свою комнату, запирался и тихо включал ставшую для него любимой в последнее время кассету с балладами Тани Булановой.  Под эту кассету, перед тем, как сесть за уроки, Алешка подолгу лежал на кровати, смотрел в потолок и по десятому кругу вспоминал все то, что было в девятом классе. Он помнил все до мельчайших подробностей, до каждого движения и взгляда Оксаны.

Однажды, смотря на классную фотографию, которую он  повесил над письменным столом, Николушкин в своих мыслях зашел так далеко, что подумал о том, что Михайлова подговорила Андрея Аркадьевича, когда они фотографировались, и он сказал, что у него якобы кончилась пленка и последний их совместный снимок не получился.

По ночам, до двух-до трех часов Николушкин писал стихи, заваливая ими нижний ящик стола. Стихи получались ужасными, корявыми, плаксивыми, не такими, как раньше. Алешка понимал, что ничего не получается, что нужно остановиться. Что не стоит себя этим гробить, отнимая у организма драгоценные часы для сна и отдыха, но продолжал каждую ночь изливать свои переживания в никому не нужные строки.

Когда же приезжали в Березовскую, Алешка, естественно, уже никуда не выходил.

Так продолжалось больше месяца. Все это время он насильно, три раза в день заставлял себя что-то съесть, не ощущая вкуса и не видя необходимости это делать.

Как-то, когда Инна была на работе, Репин постучал к Алешке в комнату:

— Можно?

— Да, Вадим Степаныч, проходи

Отчим прошел к столу и сел на стул.

— Леш! Ты же умный парень. Ну, скажи, до каких пор это будет продолжаться?

Алешка молчал.

— Ты создал такую атмосферу, что нам с матерью после работы даже домой не хочется идти. Ты хоть о матери подумай! Ладно, уж я, ты считаешь меня неродным и тебе, наплевать на меня с большой колокольни…

— Ну что за глупости, Вадим Степаныч? – Перебил его Алешка. – Ты же знаешь, что это не так! Я что, по-твоему, того бомжа жалею и люблю, которого мы в вагоне видели? Зачем ты меня обижаешь?

— А ты нас, ерш твою медь, не обижаешь? – Повысил голос Репин. – Мать сколько для тебя сделала, а сейчас ночей не спит, переживает. Ты обратил внимание, как она похудела в последний месяц?

— И что же мне делать? – Алешка посмотрел на отчима. – Как мне быть в такой ситуации, Вадим Степанович?

— Во-первых, взять себя в руки, перестать  жалеть себя, холить и лелеять своё самолюбие, какой я бедный и несчастный, посмотрите на меня. – Репин говорил твердо и уверенно. – А, во-вторых, Леша, у тебя есть два пути на выбор – либо забыть её, либо бороться.

— Не получается забыть, пробовал… — Ответил Николушкин. – А бороться… Как бороться? Разве у меня есть шансы? Только не надо меня успокаивать.

— А никто тебя успокаивать и не собирается. А шансы есть всегда, даже казалось бы в самой безнадежной и безвыходной ситуации. Ты лучше вспомни, сколько раз за те годы, которые мы знаем друг друга, я тебя призывал работать над собой, заниматься спортом?  Ты сейчас, знаешь, каким бы был? Любому здоровому фору дал бы! А ты все ищешь легких путей – на обкалывания надеешься, да на отраву типа галоперидола! Нет их в жизни-то легких путей, нет и быть не может.

— Ну я же с Мишей в том году занимался, помнишь?

— Да брось ты, Лешка, ты с Мишей куриные полдни позанимался, два неполных месяца по разу в неделю. Так не занимаются, если хочешь результата добиться.

— Что, Степаныч, сейчас говорить об этом, поезд ушел. – Николушкин не двусмысленно дал понять, что даже и сейчас он не намерен наверстывать упущенное. И это не скрылось от проницательности Репина.

— Опять не то говоришь, лентяй, опять не то. Заняться собой никогда не поздно, было бы желание. А у  тебя, я вижу, его как не было, так и нет.

— Поздно, Вадим Степанович, поздно. Что, она меня ждать, что ль будет? У неё уже парень есть.

Репин засмеялся. Алешка удивился такой реакции.

— Самому-то не смешно? – Спросил отчим. – Ты так рассуждаешь, как будто ей двадцать пять лет, и она завтра за него замуж собралась. Ей только пятнадцать лет, только детство вчера закончилось, а юность у вас еще вообще и не начиналась, впереди вся учеба. Таких Веней у неё еще, знаешь, сколько будет? Пальцев на руках не хватит, а ты тут трагедию разыгрываешь. И у тебя таких Оксанок будет столько же. А здоровье у матери – одно!

— Нет, ошибаешься, Вадим Степанович, никого у меня уже не будет. – С горечью сказал Алешка. И с надеждой спросил: — И что же мне делать? Как бы ты поступил на моем месте?

— Ну, поскольку, как я понимаю, о спорте ты по-прежнему слышать не хочешь, то попробуй для начала написать ей письмо.

— Письмо? – Встрепенулся Николушкин. – Какое письмо? Зачем?

— Обыкновенное. Письмо друга. Поинтересуйся, как дела, спроси, как учеба, расскажи о своих школьных успехах. Но и все в таком духе. Нейтральное письмо и ничего лишнего. Дай ей понять, что она тебе интересна, как друг, как бывшая одноклассница, которую ты давно не видел. В вашем пятнадцатилетнем возрасте дружеские отношения естественны. Понял?

— Понял. А дальше, что потом?

— Ну, Алешка, я не Господь Бог, я не знаю, что дальше. Посмотри, что она ответит и ответит ли вообще. Только не надо напролом. Если хочешь, чтобы все было хорошо, проявляй во всем сдержанность и степенность. О твоих чувствах она и так догадывается, не нужно напрямую писать об этом. Всему своё время…

— Спасибо, Вадим Степанович! – Впервые за несколько недель Репин заметил у пасынка в глазах живые огоньки. – Я так и сделаю. Только я адреса не знаю. А в  Березовскую, Крашенинниковым, я писать не хочу.

— Тогда подумай, что можно сделать. На то ты и Академик! – Многозначно улыбнулся Вадим Степанович и вышел из комнаты.

 

На следующий день все уроки Алешка сидел как на иголках, а сразу  после школы пошел в книжный магазин и купил Справочник для поступающих в средние учебные заведения Средневолжской области. Но как только он вышел из магазина, понял, что деньги выкинул зря – найти по содержанию Луковцевское педучилище и запомнить его адрес, можно было бы прямо в магазине, дело одной минуты. Но что сделано, то сделано.

Впервые за долгое время, возвращаясь из магазина домой, Алешка ощутил легкое чувство голода и немало этому удивился и обрадовался.

Поев с аппетитом свежих щей, Николушкин прошел в свою комнату. Почему-то Алешка решил писать письмо именно от руки, не спеша, выводя каждую букву, как первоклассник, а не печатать его на машинке. И это, несмотря на то, что после московского переучивания, почерк у него был немного хуже, чем раньше. Но вполне понятный. И он был уверен, что этот новый почерк Оксана поймет.

Ближе к вечеру, после того, как в мусорную корзину, стоявшую под столом, отправилось более десяти смятых листов, Николушкин еще раз перечитал относительно красиво написанное письмо:

«Здравствуй, Оксана! Ты сейчас, наверное, удивляешься, получив от меня это письмо. Неожиданно, правда? Просто мне очень интересно, как у тебя дела. А встретиться с тобой и поговорить, как-то не получается. Наверное, я приезжаю в Березовскую не в те выходные, что ты, поэтому и  не вижу тебя на дискотеках.

Как в училище, сложнее, чем в школе? Это я до сих пор школьник, а у вас, у студентов, и требования, и нагрузка, наверное, больше. Есть ли у вас какие-нибудь специальные предметы по педагогике или вы пока лишь общую программу проходите? Ну, ничего, ты держись, в каникулы отдохнешь…

 Про себя написать, в общем-то, ничего, все в порядке. Школьная жизнь везде одинаковая, и тебе она известна.

Как там Ленка? Передавай ей привет.  Видишь ли Антона? Ему тоже от меня при встрече большой привет.

Время будет – пиши! Буду рад.

Удачи! Пока!»

 

7.

Ответ пришел на одиннадцатый день. За это время Николушкин почти что полностью возвратился к своей обычной жизни. Завалившаяся за книги кассета Булановой успела покрыться тонким слоем пыли.

Где-то уже через неделю, прибегая из школы, Алешка стал заглядывать в почтовый ящик. И вот он, долгожданный конверт.

Николушкин вбежал в квартиру, на ходу разулся и прошел в свою комнату. Осторожно, с трепетом Алешка вскрыл письмо:

«Леша, привет!

Огромное спасибо тебе за письмо. Ты даже не представляешь, как я сегодня была им приятно удивлена. Сейчас, как раз и в учебе, (да и вообще), навалилось столько проблем, что твои искренние слова поддержки оказались очень вовремя. Спасибо еще раз…

Ты, прав, в училище учиться намного труднее, чем в школе. Задают много, не всегда понятно, хотя никаких спец. предметов пока нет. Сидим с Ленкой каждую ночь допоздна, разбираемся. Вот сейчас, например, уже полвторого, а мы только закончили. Ленка уже легла, а я вот пишу письмо, хотя глаза уже слипаются… Кстати, она тебе тоже привет передает.

Антон забегает к нам по вечерам где-то раза два в неделю, веселит нас. Он здесь недалеко, на соседней улице, тоже квартиру снимает.  Мы его каждый раз чем-нибудь вкусным угощаем, чтобы он не исхудал еще больше.

В Березовскую мы приезжаем через две недели, в первую и третью субботы месяца. Так что имей ввиду, я бы тоже хотела тебя увидеть.

Представляешь, наш Шустрый, похоже, умом тронулся. В эту субботу был в клубе подшофе (как обычно), увидел нас с Ленкой и начал  рассказывать какие-то бредни. Мы с Артамоновой поняли, что он сон с явью перепутал, бедный. До глюков уже, видимо, напивается. Ну да ладно, Бог с ним, с Меньшовым.

  Леш! Если ты сейчас пишешь стихи, пришли, пожалуйста, почитать, если можно. Мне очень они нравятся.

В следующий раз пиши на адрес нашей хозяйки, указанной на конверте, а в скобочках пиши, что для меня, хорошо?

Ну ладно, Леша, счастливо, пойду спать.

До свиданья!»

 

«Это не Шустрый, это я умом тронулся. – Вкладывая письмо в конверт после пяти раз прочтения, отметил про себя Алешка. – Но задавать Оксане какие-то дополнительные вопросы о том, что именно говорил Меньшов, значит – выдать себя. А так, пусть все останется, как есть. У меня преимущество – верят тому, кто заслуживает большего доверия. Правда при этом Илья остается без вины виноватым, но ничего, от него не убудет. Прости меня, Илюх, может это и подло с моей стороны, но по-другому мне сейчас никак нельзя».

Алешка весь день сиял от счастья, жизнь снова обретала смысл.

— Ну что, стратег? – Спросил вечером после работы Репин. – Тактика сработала?

— Вадим Степанович! – Алешка крепко пожал отчиму руку. – Век не забуду, спасибо огромное!

— Хорошее письмо, если не секрет?

— Очень! Даже лучше, чем я предполагал.

— Но и Слава Богу!

— Почему такое казалось бы простое решение мне самому до этого в голову не приходило?

— Молодо-зелено, вот почему. – Ответила за мужа Инна. – Побольше надо советоваться со взрослыми, а не ломать дров, понятно?

Алешка подошел к матери, обнял её и поцеловал:

— Простите меня, дурака, что я Вам жизнь отравлял все это время.

— Чтоб не извиняться, не надо провиняться! – С улыбкой ответила мать. – Мойте руки, ужинать будем.

 

После ужина Алешка принялся искать более-менее подходящее стихотворение, которое можно было бы отправить Оксане. Он достал из нижнего ящика все стихи, написанные в последние полтора месяца, и в тот же миг на столе образовался огромный ворох. Перечитывая каждый листок, Алешка безжалостно рвал его на мелкие кусочки и отправлял в мусорную корзину.

«Где же у меня мозги были, когда я сочинял всё эту галиматью?» — Спрашивал себя Николушкин, продолжая рвать бумагу. Несколько последних листов он даже не стал читать, перед тем как порвать.

Подходящие стихи нашлись лишь в тетради, написанные в прошлом году летом, еще до девятого класса. Стихи были нейтральные, показать их было не стыдно.

…У Алешки с Оксаной завязалась постоянная дружеская переписка. Алешка отвечал ей незамедлительно, сам же получал ответы также регулярно, где-то на десятый-одиннадцатый день. Один раз ответа не было больше двух недель, Николушкин уже начал переживать, но волнение оказалось напрасным, просто почта на этот раз задержала доставку.

 

В первую субботу декабря, приехав накануне с родителями в Березовскую, Алешка решил сходить на дискотеку.

— Надеюсь, сегодня трезвым придешь? – С улыбкой спросила Инна.

— Мама! Ну что ты такое говоришь? – Алешка с нежностью обнял мать. – Ты, что, всю жизнь мне об этом напоминать будешь? Я же тебе слово дал! Ты мне не веришь?

— Ладно, Алешка, это я так. Я знаю, что ты такого больше никогда не сделаешь. – Инна с любовью потрепала сына по волосам. – А если опять около неё этого парня увидишь? Сильно расстроишься?

— Нет, мама, ни капельки! – С уверенность в голосе сказал Алешка. – Мы же с ней просто друзья, и её личная жизнь меня не касается.

Он и сам о Вене думал целый день и настроил себя на правильную реакцию. Николушкин сильно дорожил дружбой с Оксаной, их перепиской и знал, что если он себя чем-то выдаст, сделает что-то не так, он сможет все испортить, лишить себя её писем, которые для него были больше, чем воздух.

Около клуба Алешка увидел, как с другой стороны одновременно с ним к крыльцу подходят Оксана, Лена и  Антон.

— Привет, Лешка! – Крикнул Ларионов. – Как сам? Что-то давно тебя видно не было?

— Всем привет! – Николушкин поднялся на ступеньки и пожал Антону руку.

— Здравствуй, Леша! – Улыбнулась Оксана.

— Привет! – Ответила Лена. – Ну, рассказывай, как дела?

— Дела – это у вас, у студентов, а у школьников – пока еще делишки! – Отшутился Алешка.

Все засмеялись.

Через минуту к ним подошли еще Женя с Русланом и все, немного озябшие, зашли в клуб.

Субботний вечер прошел замечательно. Все много общались, шутили. Николушкин со всеми в кругу танцевал быстрые танцы, во время медленных – выходил или на крыльцо, подышать воздухом, или играл с кем-нибудь в бильярд.

Вени не было. Оксана с Алешкой в компании много разговаривали, делились новостями, впечатлениями. Николушкин не старался выбирать моменты, чтобы пообщаться с ней наедине. Сегодня ему было и так хорошо.

Специально, минут пятнадцать первого, Алешка, попрощавшись со всеми, ушел домой раньше остальных. Ему не хотелось ставить ни себя, ни Оксану в неловкое положение. Он не знал, как лучше поступить, если она пойдет домой одна, и Лена с Антоном по пути её не проводят. С одной стороны,  она может обидеться, если Алешка на правах школьного друга, с которым она переписывается, не предложит ей проводить себя, а, с другой – если он предложит, вдруг Оксана не пожелает этого, но не посмеет ему отказать из-за вежливости, постесняется. А навязывать своё общество ей он не хотел.

Через выходные они вновь встретились на дискотеке, общались как друзья. А во время учебных недель  – писали друг другу письма, от которых у Алешки было светло на душе. А еще и от того, что Вениамин в клубе больше так и не появлялся…

 

8.

Перед Новым Годом Алешка простудился. Из-за болезни он не только все праздники пробыл в Молокине, но  даже и в середине января в клуб не попал.

В последнюю субботу первого в году месяца в школе в шесть часов должен был состояться по традиции вечер встречи с выпускниками. В эту же субботу все луковцевские студенты приезжали на каникулы после успешной сдачи сессии, о чем в последнем письме написала Оксана.

Алешка с родителями приехал как обычно, в пятницу. Но к шести вечера в субботу он в школу не спешил, поскольку знал, что с Луковцева поезд приезжает лишь в половине седьмого.

В начале восьмого Николушкин не спеша отправился на вечер встречи. Проходя мимо Крашенинниковых, Алешка обратил внимание, что на тропе, ведущей к школе, свежевыпавший снег не примят, никаких следов на нем не было.

«Значит, пока еще дома». – Отметил он про себя.

— Рада тебя, Алексей, видеть! – Увидев вошедшего Николушкина, сказала Иванова. – Как твои дела? Как успехи?

— Спасибо, Марина Трофимовна, все хорошо! – Ответил Алешка. – А у Вас что новенького?

— Осенью пятиклашек взяла, теперь вот с ними воюю. – Иванова улыбнулась. – Ты раздевайся, проходи пока в спортзал, там уже Руслан с Женей. Сейчас остальных подождем и поднимемся в наш класс, пообщаемся.

— Хорошо.

По пути в спортзал, Николушкина перехватил Климович:

— А я уж, Алешка, испугался, думал ты не придешь, забыл про нас. – Директор положил Алешке на плечо руку. – Мы уже полтора часа как начали.

— Так получилось, Василий Васильевич.

— Пойдем ко мне в кабинет, расскажешь как дела. Ты в какой школе-то в Молокино? – Спросил Климович, открывая кабинет.

— В восьмой.

— Прекрасно! Валентина Ивановна Лазутина – отличный директор. По заседаниям в РОНО хорошо её знаю не первый год.

За пятнадцать минут, пока Алешка был в кабинете директора, все одноклассники собрались и вместе с Ивановой поднялись на второй этаж в класс. Николушкин обратил внимание, что с ними в класс вошел еще один незнакомый парень, от которого немного пахло спиртным. Незнакомец был красивым, высоким и стройным.

— Петя! А ты куда? – Спросила незнакомца Глайс. – Тебе сюда нельзя, ты с нами не учился.

— Мне, Женя, все можно. Я больше, чем свой.

И посмотрев на Николушкина,  протянул руку:

— Петр Рубальский.

Забелин засмеялся:

— Петь, к чему такой официоз? Будь попроще, и люди к тебе потянутся.

Николушкин сразу понял, что в этой компании его все хорошо знают.

— Николушкин Алексей. – Алешка ответил рукопожатием.

— Значит, ты и есть, тот самый Алешка-Академик? – Всем видом Рубальский показал искренний восторг, обнял Николушкина и по дружески похлопал его по спине.

— Ты еще расцелуйся с ним! – Оксана полушутя прикрикнула на Петю. – Перебрал что ль, малость? Оставь человека в покое.

— А что значит, «тот самый»? – Недоуменно спросил Алешка.

— Оксанка много хорошего про тебя рассказывала…

—  Ребята! – подала голос Иванова, все это время, наблюдая со стороны на «бенефис» Рубальского. – Может мы все-таки начнем нашу встречу? А потом когда я уйду, вы сможете продолжить свои разговоры.

— Да, конечно, Марина Трофимовна, простите его. – Вступилась за Петю Оксана. —   А ты не мешай, а лучше пока вообще выйди из класса!

— Все-все, понял! – Рубальский молча сел на последнюю парту.

«Брат её что ли? – Подумал Алешка. – Ну почему не Михайлов, а Рубальский? Ведь тетя Вера тогда говорила, что отец-то у них один. Странно… А если не брат, то кто? И почему себя так ведет?»

Через двадцать минут, когда Иванова ушла, Илья достал бутылку красного вина и несколько одноразовых стаканчиков.

— По чуть-чуть за встречу и для веселья. Никто не возражает?

— Ну разве что глоточек… — Ответила за всех Лена Артамонова.

Меньшов принялся расставлять стаканчики. Поставил Илья один и напротив Алешки.

— Мне не надо, я не буду.

— Что так, Лех? Не понравилось или красное слабовато для тебя? – В словах Меньшова прозвучала легкая ирония.

Оксана с Леной незаметно переглянулись, после чего обе вопросительно посмотрели на Алешку. По выражению их лиц Алешка понял, что бредни Меньшова, о которых писала Оксана, заронили-таки в них какие-то маленькие сомнения.

На секунду Николушкин сравнил себя со Штирлицем, близким к провалу.

— Закодировался! – Нашелся Алешка.

Все дружно захохотали, обстановка разрядилась.

— Поздравляю! Давно пора! – Меньшов, которому хватило ума не продолжать эту тему, тоже засмеялся со всеми и принялся разливать.

— А может все-таки, Алешка, один глоток за знакомство? – Спросил Петя.

— Оставь человека, сколько раз говорить, а! – Ответила за Николушкина Оксана. – Видишь, человек совсем не выпивает и никогда не выпивал, не то что некоторые…

Михайлова с откровенным пренебрежением посмотрела на Рубальского.

Илья разлил вино по стаканчикам – девчонкам и Руслану на донышке, а себе и Пете – больше половины

Через минуту в класс вошли Сошниковы.

— Вот где они, мои хорошие! – Улыбаясь, сказала Мария Якубовна. – А я смотрю, никого из моих нет. Миша говорит, наверное, в классе. И точно.

Меньшов засуетился, убирая вино под парту.

— Илья! – Сказал Сошников. – Не хорошо поступаешь. Когда друзья приходят в гости, угощенье должно быть на столе, а не под столом.

Опять все дружно засмеялись.

— Так я, это… — замялся Меньшов. – Вы же – спортмен, Михал Палыч, думал ругать будете.

— Не будем. – Ответила за мужа Мария Якубовна. – По капельки в хорошей компании – не грех.

Илья тотчас же поставил два чистых стакана.

— И мне! – Рубальский пододвинул свой.

— Петь, так мы, вроде, только что. – Заметил Меньшов.

— Между первой и второй не должна успеть даже муха пролететь. – Скаламбурил Рубальский и подал руку Сошникову. – Петр.

— Михаил.

— Нам – по одному глотку, Илюш. – Сказала Мария Якубовна.

Илья разлил.

— А мне — побольше! – приказал Рубальский.

Все посмотрели на него.

— А плохо не будет? – Спросила Оксана. – По-моему, тебе вообще сегодня уже хватит.

Рубальский бесцеремонно схватил Оксану и поцеловал её в губы. Оксана такой выходки от него явно не ожидала, хотела увернуться, но не успела.

— Все под контролем, Ксюха! Не бойся за меня. – И вмиг опустошил налитый Меньшовым стакан.

Вскоре все дружно спустились в спортивный зал, где Алешка также поговорил с Аллой Михайловной и Ниной Васильевной.

Рубальский не отходил от Михайловой ни на шаг. Разговаривая с Ниной Васильевной, Алешка боковым зрением успел заметить, что Оксана не хотела идти с Петей танцевать, когда тот приглашал её на медленный танец, но под его натиском, все-таки уступила. Правда, когда они танцевали, Оксана уже смеялась, а Рубальский продолжал что-то шептать ей на ухо.

Николушкину весь вечер не давал покоя вопрос, кто же этот наглый, или, по крайней мере – беспардонный тип и откуда он вообще взялся. Алешка стал думать, у кого можно спросить. Николушкин не сомневался, что о его чувствах, а особенно, стараниями Меньшова после осеннего бала, известно если не всем, то многим одноклассникам, включая Ларионова Антона. И поэтому выказывать сейчас своё чрезмерное любопытство Рубальским, не хотелось.

Алешке повезло – решение вопроса пришло само собой. Когда Алешка вышел на школьное крыльцо, то там, в одиночестве курил Шиморин.

— Как, Леха, дела? – Поинтересовался Колька. – Все в порядке?

— Нормально. – Ответил Алешка. – Коль, слушай, а ты не в курсе, Петя – он кто такой? Что-то я его раньше никогда не видел.

— Рубальский? Он из Фалтеева. У них там перед Новым годом клуб на ремонт закрыли, дискотек не стало. Вот они с несколькими пацанами к нам и стали приезжать. Он в нашу компанию как-то быстро влился, Петька веселый парень.

«Это точно – очень быстрый и веселый, дальше некуда!  – С горечью про себя подумал Николушкин. – Шут гороховый».

— Коля, ну ты скоро там? – Из школьных дверей показалась Лера Тимофеева, дочка начальника почты, девушка Шиморина. – Пошли уже, конкурсы начинаются.

— Иду-иду. – Колька затушил окурок. – Действительно, Лех, пошли. А то холодно.

— Иди, Коль! Я еще подышу…

Николушкин почувствовал, что «закипает». Но тут же вспомнил свои слова, сказанные матери два часа назад о том, что они с Оксаной просто друзья, и её личная жизнь его не должна касаться.

«Так, Леша, спокойно! Держи себя в руках. – Глубоко вдыхая морозный январский воздух, Николушкин успокаивал сам себя. – Не хватало еще обращать внимания на пьяных клоунов…».

Когда Алешка вернулся в спортзал, ни Михайловой, ни Рубальского нигде не было видно.

— Лешка! Иди к нам! – Позвала Женя Глайс. – Где ты ходишь? Тут такие интересные конкурсы.

Алешка примкнул к одноклассникам, поддерживая всеобщее веселье и радость, временами посматривая на дверь.

После того, как пришел Алешка с улицы, прошло уже минут двадцать. И вдруг Николушкин почувствовал боль в груди, и тотчас же навалилась необъяснимая тревога, предчувствие чего-то нехорошего.

Мозг за сердцем не успевал, видимо, он работал медленнее.  Лишь спустя еще минут пять, Николушкину пришла в голову та страшная и ужасная мысль, от которой его бросило в жар, и на мгновение потемнело в глазах. Он знал, что на втором этаже все кабинеты открыты, там уже никого нет, а музыка в спортзале играет так громко, что кричи не кричи, все равно никто ничего не услышит. От напористого и пьяного Рубальского, как казалось Николушкину, можно было ожидать все, что угодно.

Алешка пулей выбежал из спортзала и увидел, как они оба выходят из учительской вместе с Марией Якубовной. Оксана смеялась, а Петя обнимал её за талию.

«Слава Богу! — С облегчением выдохнул Николушкин, сворачивая в раздевалку. – Да, парень, крыша у тебя едет окончательно. Лечиться надо».

— Ты что, Алешка, уже домой? – Удивилась Оксана.

— Нет, сейчас приду.

В этот момент он искренне обрадовался, увидев смеющуюся Оксану в объятиях Рубальского, как будто он сам обнимал ее. Обрадовался тому, от чего «закипал» на школьном крыльце буквально полчаса назад.

Все в этом мире относительно. И даже одна и та же боль, но при разных обстоятельствах.

 

9.

Очень странные и непонятные отношения Оксаны с Рубальским Николушкину не давали покоя, как бы он не настраивал себя на обратное, в сотый раз повторяя, что её личная жизнь его не касается.

«Что вообще у неё с ним может быть общего? – Спрашивал себя Алешка, возвращаясь из школы. – Почему он позволяет себя вести так нагло, не проявляя даже элементарного уважения? А с другой стороны – почему она смеётся? Неужели такое хамское отношение ей нравится?»

Но ответов у него не было. Они появятся уже через полтора месяца, ну а пока…

 

А пока на следующий день после вечера встречи с выпускниками Алешка с родителями чуть не погиб.

Приехав из Березовской в воскресенье вечером, Степаныч убрал на балкон две банки молока, привезенные на неделю. На улице была оттепель, и молоко не должно было размерзнуться.

Поужинав, все легли спать. В половине двенадцатого, Алешка уже заснул. Заснул и Степаныч. Инна тоже начинала дремать, когда подумала, что все-таки стоит молоко переставить в холодильник, на тот случай, если ночью «ударит» мороз.

— Ты куда? – Проснулся Репин, когда Инна начала вставать.

— Пойду, молоко в холодильник переставлю. – Ответила она.

— Ничего не будет, — сквозь дрему пробормотал Степаныч. – Спи!

Инна встала, достала с балкона банки и пошла на кухню. Открыв дверь и протягивая руку к выключателю, Инне вдруг в нос ударил сильный запах газа. Не включая света, Инна разбудила мужа.

— Вадим, вставай, на кухне газом сильно пахнет! – Сказала Инна.

— Свет нигде не включай! Открой балкон и разбуди Алешку. – Репин уже побежал на кухню.

Помимо сильного запаха, на кухне слышался свист. Все конфорки газовой плиты были перекрыты, водонагревательная колонка также была выключена. Открывая окно на кухне, Вадим Степанович заметил, что свист шел из трубы, в районе крана.

… Когда приехала служба газа, все стояли одетыми, поскольку от открытых окон и балкона в квартире было холодно. Утечку устранили быстро, трубу обмылили, больше нигде не пропускало.

— Да, хозяйка, хорошо, что встала вовремя, а то бы я вам не позавидовал. –  Сказал, уезжая, дежурный газовщик. – Можете смело сегодняшний день считать своим вторым Днем Рожденья.

 

В середине февраля Полина Петровна попала в больницу с гипертоническим кризом, верхнее давление зашкаливало за двести единиц.

Алешка с матерью каждый вечер приходили к бабушке, навещали её. Дня через три криз миновал, и Полина Петровна стала чувствовать себя намного лучше. Однако её организм сильно ослаб.

— Инна! Налей мне чая. – С неожиданной просьбой она как-то обратилась к дочери. – Руки совсем не слушаются, ослабла очень…

Инна налила чай, села на край кровати. Она еще накануне вечером заметила, что с руками у матери что-то не то.

В тот вечер они просидели у бабушки часа полтора, поскольку в палате никого не было, и Полине Петровне было скучно, а книги и газеты она читать не могла, потому что от напряжения глаз в очках опять поднималось давление. Минут за двадцать до их ухода, зашел после работы и  Вадим Степанович.

— Ну что, Полина Петровна, как самочувствие? – Ободряющим голосом спросил зять.

— Спасибо, Степаныч, вроде получше. – Ответила Полина Петровна. – Только что-то с руками второй день. Даже чай не могу налить…

— Ничего, не расстраивайся! Вот выпишут, месячишко у нас поживешь, окрепнешь, будем тебя фруктами, витаминами поддерживать.

— Какой месячишко, Степаныч, ты чего? Там Илья без меня с голоду умрет.

— А об этом вообще не беспокойся, не думай даже. Я вчера к нему ездил, навещал. Там Верка ему каждый день приносит и первое, и второе, и ужин. Так что не умрет Федрыч, ты сама давай поправляйся побыстрее.

Инна тем временем стала выкладывать в тумбочку фрукты и соки.

— Мам! А это что такое? Откуда? – Инна из верхнего ящика вынула пластинку Аминалона.

— А, эти… Это мне назначили для расширения сосудов головы, от атеросклероза. Больно хороши, врач сказал. Вот и пью теперь по две штуки три раза в день.

— Мам! Вот этими «хорошими» таблетками мы и сгубили Алешки в детстве руки.

— Господи… — Запричитала Полина Петровна.

— Я их сейчас возьму домой, дома выкину, а если врач спросит, пьёшь ли ты их, скажи, что пью. Понятно?

— Да, Инна, конечно, так и скажу, не волнуйся.

Через три дня руки бабушки пришли в норму, а в начале марта её выписали.

 

Во время каникул Оксана писем не писала, да Алешка их и не ждал, знал, что она в Березовской. Лишь в конце февраля Николушкин получил письмо, в котором она написала, что начался второй семестр.

 

В середине февраля произошло еще одно событие.

Вечером, когда Алешка делал уроки, в дверь позвонили.

— Николушкин Алексей Викторович здесь проживает? – На пороге стояла молодая женщина.

— Да. – Ответила Инна.

— Я – представитель Детского фонда Молокинского района. Сейчас мы составляем списки детей-инвалидов до восемнадцати лет, которые нуждаются в обеспечении специальными техническими средствами на безвозмездной основе за счет областного бюджета нашей организации. Вашему ребенку нужна инвалидная коляска?

— Слава Богу, нет! – Улыбнулась Инна. – Он передвигается сам и без посторонней помощи.

В эту минуту Алешка вышел из своей комнаты:

— Здравствуйте!

— Здравствуй, Алеша! Да, теперь я вижу, что попала не по адресу. – Женщина тоже заулыбалась. – Извините! Здоровья Вам и всего доброго!

— Спасибо Вам за внимание! До свидания! – Инна закрыла дверь.

За ужином Алешке в голову пришла замечательная мысль.

— Слушайте! – сказал он матери и Вадиму Степановичу. – Они обеспечивают техническими средствами, так?

— Ну да. – Ответила Инна. – Ты же сам все слышал.

— А технические средства – это не только инвалидные коляски, но еще и электрические пишущие машинки! – Алешка заулыбался. – Я ведь уже все пальцы отбил, несмотря на использование наперстков. А впереди еще одиннадцатый класс  и институт. А на электрических, я видел по телевизору, лишь надо прикасаться к кнопкам, без каких-либо усилий.

Инна с Вадимом оторвались от тарелок.

— А ведь он прав! – Поддержал Алешку Степаныч. – Голова! Ведь кто в чем нуждается. Если им область деньги выделяет на эти  цели, то не все ли равно что закупать?

— Молодец, Алешка! – Похвалила мать. – Надо идти в этот фонд. Завтра я работаю, а в четверг встречу тебя после уроков и пойдем туда.

— Нет, мама! Пойду я завтра после школы один! Язык есть, попробую сам.

 

Председатель Детского фонда Тиходонова Наталья Павловна оказалась хорошей, добродушной женщиной лет сорока. Она внимательно выслушала Алешку.

— Алеша! А почему я тебя раньше никогда не видела в городе?

— Мы только первый год, как переехали в Молокино. До этого в Микулинске жили.

— А мама твоя почему не пришла вместе с тобой? Какие у Вас с ней отношения? (вот они, первые ростки ювенальной юстиции в конце ХХ века  – прим. И.О.).

Вопрос несколько насторожил Алешку:

— У нас с ней – замечательные отношения. Мама для меня – всё! Она у меня золотая! Она меня и лечила, и по санаториям возила, и в Евпатории мы были три раза. Даже в том году летом мы с ней ездили в Москву, в Центр Скворцова. А сколько она слез пролила и ночей не спала, когда у меня в микулинской школе были проблемы с одноклассниками… Просто мама сегодня работает, а ждать два дня я побоялся, вдруг Вы уже списки в область отправите. А мне машинка очень нужна, поверьте, Наталья Павловна. Почерк плохой и медленный, а на механической машинке я уже второй год печатаю, все пальцы отбил. А впереди – институт!

— А ты в институт думаешь поступать?

— Конечно! В юридический. Это моя мечта с пятого класса.

— А как ты учишься?

— Неплохо, без четверок. Свидетельство за девять классов с отличием.

Тиходонова улыбнулась:

— Молодец, Алеша! – Повторила она слова Инны, сказанные вчера. – Вижу, что ты – целеустремленный человек. А таким обязательно нужно помогать! Правильно сделал, что пришел! Недели через две мы позвоним и пригласим вас с мамой во Дворец культуры на праздник.

— Спасибо Вам, Наталья Павловна, огромное!

— Пока, Алеша, не за что! Потом поблагодаришь!

… В воскресенье, через две с половиной недели, Алешку с матерью пригласили на благотворительный концерт. Войдя в зал перед началом праздника, Николушкины увидели, что в середине сцены стояли новенькие инвалидные коляски. Их было штук пятнадцать.

А около правой кулисы, на письменном столе, Алешка сразу увидел одну-единственную электрическую пишущую машинку, перевязанную красной ленточкой.

 

Подарки к Восьмому марта маме и бабушке, Алешка со Степанычем в выходной перед праздником, покупали вместе, естественно, на деньги Репина. Они долго не могли решить, что купить и в итоге они купили по большому махровому полотенцу.

— Ты иди, Степаныч, а я еще поброжу немного. – Сказал Алешка, когда отчим позвал его домой.

— Ясно! – Улыбнулся Репин. – Деньги есть или добавить?

— Спасибо, Вадим Степанович, у меня все есть, как в Греции! – отшутился Алешка.

Вадим Степанович ушел домой, а Алешка остался на рынке.

Деньги на подарок Оксане Алешка накопил сам, поскольку с начала февраля не ходил в школьный буфет.

Через полчаса в кармане у Алешки лежала маленькая беленькая коробочка с духами «Рижанка».

«Почти что французские, — усмехнулся про себя Николушкин. – «Парижанка».

 

10.

Так уж устроено, что память человека избирательна. Мы можем помнить какие-нибудь важные события, но при этом со временем начинаем путаться в деталях. Бывает и наоборот – вспоминая какую-нибудь мелочь, мы не всегда помним, когда она произошла, что ей предшествовало и так далее.

…Этот день Алешка хотел забыть много раз, но, и спустя годы, он не стирался из его памяти.  Николушкин помнил его в мельчайших подробностях, поминутно. День, которого Алешка ждал больше месяца. Бесконечно, мучительно долгий день, насыщенный разными событиями.

С утра Алешка сбегал на рынок, и на оставшиеся от духов деньги, купил маме и бабушке по веточке мимозы. Несмотря на плохую погоду, настроение было отличным.

Возвращаясь с рынка, Алешка мечтал о предстоящем вечере:

«Вот приду в клуб, а Рубальского нет. Ведь исчез же по осени Веня, растворился, почему же и ему не исчезнуть? Клуб-то, наверное, в Фалтеево уже открыли, вот пусть и сидит там. Если Пети не будет, обязательно приглашу её на танец. И будь, что будет. Ну и что, что руки дрожат? Как будто Оксана моих рук не знает!   А может быть, даже домой провожу… Но это уже – по обстоятельствам. В день своего шестнадцатилетия, я ей не дам скучать. Пусть это сегодня чуть-чуть выйдет за рамки дружбы. Думаю, ничего страшного».

Мама и бабушка были рады подаркам, поблагодарили мужчин за полотенца и цветы.

После завтрака Алешка стал одеваться.

— Леш, а ты куда? – Поинтересовалась мать.

— Как куда? В Березовскую, к дедушке. Заодно тете Вере с тетей Шурой подарки твои передам, поздравлю их от нас с праздником.

— Стоп, стоп! – Инна облокотилась на дверной косяк. – Ничего не понимаю. А ты с кем надумал ехать?

— Один!

— И кто интересно тебя одного по железной дороге пустит?

— Ой, мама! – Алешка посмотрел на мать. – Вот давай только сейчас не будем друг другу настроение портить и заводиться, как на последнем звонке, хорошо?

Инна, молча, вырвала из рук сына джинсы, подобрала с кровати джемпер:

— Забудь, герой! Ты никуда не едешь!

— Мама! – Твердо сказал Алешка. – Я сегодня поеду, я так решил! Тебе самой-то не смешно? Когда мы вместе в вагоне, ты мне вообще не помогаешь – ни при посадке, не при высадке из вагона, я со всем сам справляюсь! По Молокину хожу свободно, ты не боишься! В моем возрасте люди уже самостоятельно в Луковцево живут одни.

— Хватит! – Крикнула Инна. – Я сказала не поедешь, и все! Хочешь матери в праздник настроенье испортить? А ты о бабушке подумал? У нее сейчас опять давление поднимется, опять в больницу попадет!

Алешка терял самообладание:

— Только вот не надо дешевых спекуляций! Фильм «Вам и не снилось» вспомнила?

— Нахал! – взорвалась Инна. – Да как у тебя язык повернулся такое сказать!

На крик пришел Вадим Степанович

— В чем дело, что за шум? – Спросил он.

Инна, сквозь слезы, объяснила.

— Алешка! – Спокойно сказал Репин. – Мне кажется, ты не прав! Поедем через две недели все вместе, когда Полине Петровне лучше станет. Ты тогда все ей и объяснишь, подаришь подарок. А сегодня успокойся и останься лучше дома.

— Какой подарок? Кому? – Не сразу поняла Инна. – Ах, да! Сегодня же двойной праздник, День Рожденья! На мать с бабушкой наплевать можно! Лишь бы Оксаночке угодить.

В голосе Инны слышался явный сарказм.

— Мама! – Закричал Алешка. – Хватит! Если с вами нельзя по-хорошему договориться, то будет по-плохому!

Алешка с силой вырвал у матери джинсы и стал их одевать.

— Ошибку совершаешь! – Сказал Репин. – Непоправимую. Опять дров наломаешь, а мы с матерью будем снова на твои сопли смотреть. Останься дома, остынь!

— Нет!

Алешка вышел в  прихожую и стал обуваться. Инна плакала, Алешка не обращал внимания.

Из кухни на шум вышла Полина Петровна. Вадим Степанович предпринял еще одну попытку остановить Алешку, дернул его за рукав у порога, но Николушкин вырвался.

— Спасибо, сынок, за праздник и настроение…

— Пожалуйста! – Закричал Алешка и громко хлопнул входной дверью, забыв подарки для теток и диабетические конфеты для дедушки.

Коробочка с духами лежала в левом кармане.

 

Погода на улице была промозглая, в лицо бил северный ветер. Капельки дождя налету превращались в колючие ледяные крошки и больно ударяли по щекам.

Николушкин думал собраться не спеша и выйти к дневному поезду вовремя. Но из-за скандала получилось так, что на пустой вокзал он пришел за полтора часа до отправления. Посидев немного в зале ожидания и чуть-чуть успокоившись, Алешка хотел купить тете Вере хотя бы коробку конфет в ларьке на привокзальной площади, но мелочи в кармане хватило лишь на билет.

На душе было противно. Ему очень жалко было больную бабушку, которая, как он знал, сильно за него волнуется и переживает, впрочем, конечно же – как и мать. Николушкину вдруг в голову пришла мысль немедленно вернуться домой, попросить у всех прощения, но он тут же её от себя прогнал.

Дождавшись все-таки поезда, Алешка нашел в вагоне свободное купе и уткнулся в окно.

В Фалтееве поезд стоял минут двадцать. За это время все пассажиры, сошедшие на перрон, успели уже быстро его покинуть, спеша к праздничным столам и не задерживаясь на улице при такой погоде, и лишь один мужчина среднего роста бесцельно бродил по платформе с опущенной вниз головой, словно раздумывая, куда идти. Алешке показалось что-то знакомое в его фигуре.

На запасном пути стоял товарный поезд, одна дверь из вагонов которого была открыта. Мужик поправил ворот поношенной куртки, натянул еще больше на уши шапку и, переходя железнодорожные пути, направился к открытой в товарняке двери.

Когда он обернулся, Алешка узнал его. Это был Витька Николушкин.

Витька быстро забрался в товарняк. На полу вагона валялся какой-то брезент. Николушкин поправил его, лег, свернулся калачиком, и накрылся второй половиной.

Наблюдая за всем этим через вагонное стекло, Алешка понял, что идти ему было некуда. Алешка подумал, что возможно, он приехал поздравить с праздником свою вторую жену-продавщицу, которая выгнала его, в надежде помириться, но не решился. И вот теперь он хуже бездомного пса, лежит в холодном товарняке на влажном брезенте.

Что-то с левой стороны груди больно кольнуло, но он не придал этому значения.

Когда Алешка слез с поезда, на перроне в Березовской к нему подошел дядя Леша Савушкин, ехавший в соседнем вагоне. Дядя Леша был дальним родственником Сашки Микина – ровесника Николушкина, с которым они жили по соседству и вместе играли в детстве.

— А ты, Алешка, с кем приехал? – Спросил Савушкин.

— Один. – Ответил Алешка.

Савушкин покачал головой:

— Да, о Полине и Инне я был лучшего мнения, думал, они тебя жалеют. Видимо, ты им совсем стал не нужен, раз они тебя не боятся по поездам одного пускать. Ай-ай-ай!

У Алешки было такое состояние, что ему захотелось сделать все одновременно – сначала плюнуть этому старику в лицо, потом туда же вмазать кулаком изо всей силы  и напоследок обложить его трехэтажным матом. Но Николушкин, естественно, сдержался, ничего не ответил, стиснул зубы и пошел прочь.

Савушкин что-то еще кричал вослед, но Алешка его не слушал.

Настроение было испорчено окончательно. Скандал с родителями, наблюдения из вагона за Витькой, разговор с Савушкиным – все это могло говорить только об одном: сегодняшний вечер также не принесет ему уже ничего хорошего.

Проходя мимо клуба, Николушкин поймал себя на мысли, что идти сегодня туда он уже не хочет.

«Самое время сесть на обратный поезд и уехать домой, в Молокино». – Подумал Алешка, поворачивая в переулок.

 

— Ленька! Вот так неожиданность! – Обрадовался Илья Федорович. – Ты что, один?

— Да, дедушка, один. Соскучился по тебе, вот и приехал. – Улыбаясь через силу, Алешка пытался изобразить радость.

— А я не знал, только что весь обед съел, что Верка принесла. – Всполошился Катаев.

— Успокойся, дедушка! Я ничего пока не хочу, а вечером картошки в мундире сварим, договорились?

— А ты иди к Носковым! Верка и тебя накормит.

— Дед! – Алешка сел рядом и обнял дедушку. – Я не к Носковым, я к тебе приехал. Никуда я не пойду. Сейчас я натоплю баню, намоемся с тобой, и ночевать я тоже у тебя останусь. Так что не волнуйся!

Илья Федорович заметно повеселел.

— Это хорошо, Ленька, что ночевать останешься. Знаешь, как одному тошно? – Жаловался дедушка. – Верка – что она? Придет на пятнадцать минут и опять один. Выйду в ворота, хоть с Бимом бывает поговорю… А баушка там наша, Полинушка, как?

— Слава Богу, поправляется. Недельки через две приедет. – Ответил Алешка и тут же опять почувствовал боль в груди.

«А действительно, как она там?»

— Ну и Слава Богу! А про баню ты тоже хорошо придумал. Уж три недели не топил, ленюсь. – Засмеялся Илья Федорович. – Одному как-то не охота. Верка говорит, чтоб истопил, а я все откладываю.

— Вот видишь, как хорошо, намоемся в праздник, вечером чистые будем с тобой. – Алешка подбодрил деда.

— А восьмое-то у нас завтра? – Спросил Илья Федорович.

— Сегодня, дедушка, восьмое!

— А я думал – завтра. Все дни в голове перепутались. – Сокрушался дедушка. – Я даже Верку не поздравил.

— Ничего, дедушка, не расстраивайся! Вечером мы её поздравим…

Алешка переоделся, затопил баню, подмел везде пол, принес из бани теплой воды и перемыл гору посуды, лежавшую в раковине.

Часов в шесть вечера пришла Вера Петровна:

— А ты откуда? – Удивляясь, спросила она племянника.

— Да вот решил вас навестить. С ревизией, так сказать нагрянуть. – Отшутился Алешка.

— Как это они тебя одного отпустили?

— Ой, тетя Вера, лучше не спрашивай… — И Николушкин рассказал тетке все, как было.

Вера Петровна внимательно слушала, ни разу не перебила.

– Только дедушке не говори, чтоб не расстраивался.

— Да, Алешка, дела… И телефон, как назло, сломался не вовремя. – Сокрушалась Вера. – Вот что. Ты сиди, а я пойду к Шестипаловым сбегаю, позвоню. Скажу, что ты доехал благополучно и узнаю как у них дела.

Веры Петровны не было минут двадцать.

— Все в порядке, никто не заболел. Я Инне рассказала, какой ты молодец, что натопил баню, помог дедушке намыться, убрался у него… Мне, по голосу показалось, что она смягчилась немного.

— Слава, Тебе, Господи! – Со слезами на глазах Алешка перекрестился на образа в красном углу. – А я даже вам с тетей Шурой и подарки забыл привезти из-за всего случившегося.

— Беда, какая! Ничего страшного, переживем как-нибудь. – Засмеялась Вера Петровна. – Пойдем сейчас к нам, поужинаешь. И ночевать тоже будешь у нас.

— Нет, тетя Вера, я дома ночую.

— А как ты глухого дедушку после танцев достучишься?

— Я его сам на замок запру.

 

11.

Николушкин пришел в клуб в половине одиннадцатого. Никого из одноклассников на дискотеке не было. Посидев немного в танцзале, Алешка вышел на крыльцо.

— Своих ждешь? – Спросил Артем Балыков.

— Не то, чтобы жду, а просто удивляюсь, почему никого нет. – Ответил Алешка. На самом деле он и не удивлялся, он прекрасно знал, где все.

— Так они же все у Михайловой на Дне Рожденья! А тебя она что, Леха, не пригласила?

— Пригласила, просто так получилось, что я не смог…

В этот момент Алешка услышал шум и хохот со стороны улицы Конева, и через несколько секунд показалась вся большая компания.

— Леха, привет! – Увидев на освещенном крыльце Николушкина, закричал издалека пьяный Рубальский.

Призрачная надежда рухнула в тот же миг, как карточный домик.

— Здорово, коль не шутишь! – Громко ответил Алешка. – С праздником, девушки!

— Спасибо, Леша! – Первой на крыльцо поднялась Женя Глайс.

— Любви, здоровья, успехов и веселья! – Сам не свой, Николушкин пытался изображать всеобщую радость и праздничное настроение.

— Спасибо! – Поднимаясь по ступенькам под ручку с Петей, Оксана мимоходом прислонилась губами к щеке Николушкина.

Алешка почувствовал запах водки.

— С Днем Рожденья! – Шепнул Алешка.

— Спасибо!

Все вместе прошли в танцзал.

— Медленный танец для именинницы! – С ходу закричал Рубальский.

— Правильно, Петя, браво! – Его поддержали несколько девичьих голосов.

Алешка прошел на задний ряд и сел на своё место около подтопка.

Во время танца пьяный Рубальский вел себя отвратительно. Он сильно прижимал к себе Оксану, целовал её, его руки опускались ниже её талии. Оксана при этом хохотала, позволяла ему себя так вести, что, по всей видимости, доставляло ей удовольствие.

Алешка поймал себя на мысли, что левая рука в кармане так сильно сжимает коробочку, от чего та могла помяться и потерять вид. Но кого это уже интересует? Кому нужен его подарок? Никому.

Что-то подсказывало, что нужно уйти, так будет правильнее, но он все-таки остался до окончания танца.

Минут через пять после танца, несколько парней, включая Рубальского, пошли покурить. Алешка встал и подошел к Оксане.

— Оксана! Можно тебя на минуточку?

— Конечно, Леш!

Отойдя к подтопку, Алешка вынул из кармана коробочку с духами:

— Оксан! Еще раз поздравляю с Днем Рожденья и Праздником весны! Будь счастлива! Удачи и успехов. Это – тебе! – Алешка протянул ей немножко смятую коробочку с духами.

— Спасибо, Алешка! Очень приятно. Ты – настоящий друг! – Засмеялась она, принимая подарок.

В этот момент дверь в танцзал открылась, и на пороге появился Рубальский. Глазами он искал Оксану.

— Ну ладно, Леш, извини, пойду я. А то вон Петька уже пришел.

— Да, конечно.

Оксана подбежала к Рубальскому, поцеловала его, и они в обнимку опять пошли танцевать в общий круг.

 

Николушкин не стал больше оставаться в клубе ни одной минуты. Он вышел на крыльцо, спустился и отправился домой, ни с кем не попрощавшись.

«Мне грустно от того, что весело тебе. – Ни с того, ни с сего, на ум вдруг пришли строчки классика. – А вообще то, все верно. Девчонкам, наверное, нравятся такие раскрепощенные, наглые пацаны. А с такими «ботаниками», как я, скучно и неинтересно. Ну о чем со мной можно поговорить: как дела, как учеба? И все? Здоровье это одно, а внутренний мир – это другое. Слишком правильные, которым на ум приходит Лермонтов, никому неинтересны. Тот же Рубальский, наверное, забыл даже как Лермонтова-то и звали, а я вот «Отчего» наизусть, сейчас про себя дорогой читаю, идиот. Романтик.

Сила и грубость – вот качества, которые нравятся сегодня девчонкам, а не слезливые стишки по ночам. Испугался тогда в школе, рванул было спасать на второй этаж, а потом, как дурак, обрадовался… — Николушкин усмехнулся про себя. – Чему? Если и не было между ними ничего до сих пор, то будет! Это я бы ждал до положенного срока, а такие, как Рубальский, ждать не привыкли, им подавай все и сразу, у них на лбу это написано.  Сегодня ей уже шестнадцать исполнилось… Не восемнадцать, конечно, но и век-то не восемнадцатый. Паскудное время и нравы.

Ты все еще хочешь писать никчемные письма, быть ей другом, бесполым существом, и дарить подарки, которые ей не нужны? – Спрашивал себя Николушкин. – Или ты все-таки мужик, у которого хватит сил посмотреть правде в глаза, поставить на этом крест и прекратить эту «дружбу»? Кто ты, отвечай!».

Пройдя по темному переулку быстрым шагом, Алешка вошел в улицу. И тут же он ужаснулся своих мыслей, устыдился их. Как будто внутри его проснулся второй человек, который до этого дремал, слушая сквозь сон мысли первого.

«Да как ты смеешь так думать про Оксану? Ты же знаешь, что она не такая! Чище и прекраснее её нет на всем белом свете! Ты просто завидуешь Пете и клевещешь на них. Тебе не стыдно? Как тебе такое только в голову пришло? Чем тебе Рубальский не угодил? Тем, что они танцевали, и он её обнимал и целовал? Но в этом же нет ничего предосудительного, если они дружат?! Не будь ханжой, неудачник! А все остальное – плод твоего больного воображения, вот и все! Или тем, что он веселый и ей с ним интересно, а ты только что и можешь говорить об учебе, и общение с тобой для неё не вызывает интереса? Ты хочешь очернить ни в чем не повинного человека, противопоставить его себе – какой плохой Рубальский и какой хороший я? А разве ты хороший? Ты уже один раз подставил Илью Меньшова, и все подумали, что у него крыша едет… Знаешь, хорошие так не поступают!

В чем ты действительно прав, так это в том, что надо заканчивать эту никчемную  переписку и не мешать чужому счастью. Отпусти её с Богом, не навязывайся… Будь настоящим мужиком! А завидовать, клеветать на людей и поливать их грязью – мерзко и низко! Так настоящие, хорошие парни не поступают. А теперь выбирай – кто ты».

Около дома, виляя хвостом, его встретил Бим.

— Ну что, Бим? Как думаешь, кто из них прав – первый или второй? – Николушкин присел на скамейку около ворот. Пес положил ему голову на колени и посмотрел грустными глазами. – Что, псина, тоже грустишь? Вот и мне грустно… Где же она, истина, как думаешь? Все-таки, Бим, второй прав, а первому просто ревность глаза затмила, вот и всё. Но сначала надо сделать то, в чем они едины. Как ни больно, как ни трудно, но надо. Хватит рвать душу! А мать была неправа. Правильно, что я сегодня не послушал её и приехал сюда. А то бы еще долго витал в облаках и тешил себя глупыми надеждами. Сегодняшний вечер, Бим, пошел мне на пользу и стал уроком…

Николушкин еще минуты две погладил Бима, встал со скамейки и пошел открывать дом.

 

Илья Федорович спал. На часах было половина двенадцатого. Мучительно долгий день подходил к концу. За этот день произошло столько всего, что Алешке казалось, будто мимозы для мамы и бабушки он покупал, по крайней мере, неделю назад.

Алешка включил настольную лампу на письменном столе, выключил общий свет, нашел в столе ручку и лист бумаги.

«Здравствуй, Оксана!

Для тебя никогда не было секретом то, как я к тебе отношусь. Я пытался быть для тебя другом, но не смог. Поверь – это невыносимо больно быть для тебя лишь другом и видеть рядом с тобой Петю. Только не подумай, что я тебя хочу в чем-то упрекнуть или обижаюсь. Не то, и не другое. Я прекрасно знаю, что это невозможно, и не требую от тебя чего-то большего. Я тебя понимаю, но пойми и ты меня.  Просто я так больше не могу… Я очень устал быть другом…

Счастья тебе, Оксана!

Прощай».

 

Еще минут сорок Алешка просто сидел за столом. После этого он перевернул листок и на обратной стороне написал:

 «БЕЛАЯ ВОРОНА»

 А время тянулось и медленно шло,

Меня утешало твоё лишь письмо.

Я ждал этой встречи, я праздника ждал,

И вот наконец-то тот вечер настал.

  Поверишь ли в это, но я целый день

  Летал и не видел под крыльями тень.

  Но голос какой-то шептал мне подчас

  И я повторяю его вам сейчас:

                          Белая ворона! Не лети туда.

                          Там же черный ворон все склевал дотла!

                          Ходишь ты напрасно, ищешь встречи зря –

                          Хоть она прекрасна, но не для тебя.

А я не поверил, туда я пошёл,

Но счастья в тот вечер следов не нашёл.

Я думал случайность, а голос своё

Твердил постоянно, как будто назло.

  Опять не послушал я голос судьбы,

  И снова попытка, и снова – увы…

  Но, что, же случилось? Мой голос молчит,

  А сердце смирилось и громко стучит:

Белая ворона! Не лети туда.

                          Там же черный ворон все склевал дотла!

                          Я хожу напрасно, ищу встречи зря –

                          Ты одна прекрасна, но… не для меня.

Ночь 8-9 марта 1993 года

2 часа 05 минут»

 

12.

С родителями Алешка не сразу, но помирился. Сначала, как только он приехал, с ним никто не хотел разговаривать, но через день-другой отношения сами собой начали налаживаться.

Забвенье не приходило, октябрьская грусть-тоска навалилась с новой, страшной силой.

Наблюдая за Алешкой со стороны, Степаныч не удержался и спросил:

— Все-таки наломал, вижу, дров?

— Нет, Вадим Степанович, никаких дров я больше не ломал. — Ответил Алешка. –Просто все точки расставлены над «i», вот и всё. Вы на меня не обращайте внимания, никаких депрессий больше не будет, уверяю. Мне лишь нужно несколько времени, чтоб справиться с самим собой, пережить этот момент.

— Если это действительно так, то ты, Алешка, молодец. Настоящий мужик! – Репин похлопал Алешку по плечу. – Давай, держись.

 

Наступил апрель. Ответа не было. Да Николушкин его и не ждал. Он знал, что писем больше никогда не будет. Скорее всего, Оксана просто вздохнула с облегчением и про себя поблагодарила Алешку за то, что он избавил её от этой тягостной переписки.

В пятницу, перед Пасхой, все приехали в Березовскую. За три недели до этого они тоже приезжали, привезли бабушку и вымыли избу. Стоит ли говорить о том, что в клуб Алешка, естественно, не ходил.

Не зная почему, в страстную субботу, Алешке очень захотелось вновь увидеть Оксану. Он не знал зачем, но что-то ему подсказывало, что это будет их последняя встреча перед долгой-долгой разлукой.

Клуб в Великую субботу работать не будет, остается лишь одно – выйти завтра к поезду, когда они будут уезжать в Луковцево. Но для этого нужен был повод. Не может же он придти на перрон просто так.

Над поводом Николушкин думал весь вечер и все-таки нашел его.

Иногда Алешка увлекался фотографией. В Микулинске все необходимые принадлежности лежали свободно, а вот в Молокине в последнее время исчезло из продажи все: и фотобумага, и пленки, и реактивы.

— Мама! – Сказал Алешка матери. – Дай мне, пожалуйста, денег. Я хочу Антону Ларионову заказать в Луковцево фотопринадлежности. Может там есть.

— А когда ты ему их хочешь отдать? – Спросила мать.

— Сейчас же и схожу. – Схитрил Алешка, зная, что в половине одиннадцатого вечера, мать начнет его отговаривать идти в Красный дом, на другой конец поселка.

Так оно и вышло.

— А не проще ли ему деньги завтра вынести к поезду?

— Хорошо, завтра так завтра. – Как можно безразличнее ответил Алешка, не выказывая радости от заранее продуманного и сработанного плана, чтобы мать ничего не заподозрила.

 

К поезду Николушкин пришел минут за пятнадцать. Вдалеке Алешка увидел Антона, Лену, а также Меньшова и Шиморина, которые, видимо, их провожали.

Чтобы не встречаться с Николушкиным (Алешка не сомневался, что от лучшей подруги у Оксаны секретов нет), Артамонова свернула на вторую платформу.

— Христос Воскресе!

Все втроем ребята подошли к Николушкину. Илья и Колька были изрядно выпивши. За спиной у Шиморина была гитара.

— Воистину Воскресе! – Ответил Алешка.

— Лех, а ты ждешь кого-то? – Спросил Меньшов.

— Да мне с Антоном нужно переброситься парой словечек.

Пока Николушкин разговаривал с Ларионовым и передавал ему деньги, с противоположной стороны ко второй платформе подошла Оксана. Рядом Рубальский помогал нести сумку.

Как правило, Оксана всегда убирала свои волосы в хвост. Сегодня же, против своего обыкновения, волосы были распущены и покрывали плечи.

Поставив около Артамоновой сумку, Рубальский тут же перебежал к парням на первую платформу:

— Христос Воскресе!

— Воистину Воскресе! – Ответили ребята.

— Петь! – Сказал Меньшов. – Ну чё, ты с нами? Мы сейчас со Степой в магазин за пузыриком, и продолжим у меня. Мать сегодня уехала, дома свобода…

— Конечно, только Ксюху в вагон посажу.

Оксана разговаривала с Леной, встав к парням спиной.

Вдали показался поезд.

— Антон, поезд! – Крикнула Лена.

— Иду! – Ларионов поднял на плечо сумку, и они с Рубальским пошли к девчонкам. – Леха! Не волнуйся, все куплю, если будет, и привезу через две недели.

— Спасибо!

Уже со второй платформы Антон крикнул Шиморину:

— Степ! Сбацай что-нибудь, пока не уехал!

— Это можно! – Колька в один момент перевернул к себе гитару и взял первые аккорды:

Помню, помню, мальчик я босой
В лодке колыхался над волнами,
Девушка с распущенной косой
Мои губы трогала губами.

И в эту минуту Алешку пробило. Слезы в два ручья полились из глаз. Рыдая в голос, Алешка бросился бежать.

Метров тридцать он еще бежал по первой платформе, и лишь потом стал перебегать пути. В этот момент он совершенно не соображал, что делает, не отдавал себе отчета. Совсем рядом сильно дудел поезд, сзади Николушкин слышал какие-то громкие и страшные крики.

— Нет!!! – Доносился до него испуганный голос Оксаны.

Господь Бог, как и много раз до этого, сохранил Алешке жизнь – он успел перебежать железную дорогу, не споткнулся и не упал.

Николушкин продолжал бежать, не останавливаясь. Лишь отбежав метров за двести от железной дороги, Алешка остановился и оглянулся.

Поезд уже ушел, перрон опустел. Вдалеке он видел как Илья, Петя и Колька направились по тропе в магазин.

Но еще долго в ушах звучала песня, слова которой острыми иголками вонзались в юное сердце:

Иволга поёт над родником,
Иволга в малиннике тоскует.
Отчего родился босяком,
Кто и как мне это растолкует?

 

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Юрист

Июль 1998 года

(Прошло пять лет)

 

1.

— Алло!

— Алексей, зайдите, пожалуйста, к Владимирской с материалами по Белянову, — в трубке послышался голос секретаря юридического отдела.

— Хорошо, спасибо, Нелли, — ответил юрисконсульт и положил трубку.

Алексей очень удивился, что в первый день выхода из отпуска начальник вызывает его к себе. Обычно она сначала разговаривает с заместителем, начальниками бюро или ведущими юрисконсультами, а тут вдруг его вызвала. Да и дело по Белянову не являлось таким срочным по сравнению с другими проектами отдела.

Поначалу, когда Алексей только пришел на завод,  он даже несколько побаивался своего начальника – Владимирская казалась ему суровой, сердитой и слишком требовательной. Думал, что начальник недолюбливает его, придирается к нему больше, чем к другим. Но потом он понял, что Евгения Евгеньевна очень хороший, отзывчивый человек, а чрезмерная требовательность к подчиненным, не что иное, как неотъемлемая часть грамотного руководства, воспитание из неопытных студентов –  профессиональных юристов-практиков высокого класса. К тому же Алексей очень старался,  нареканий в работе по большому счету никогда не получал, и в итоге добился  со стороны Владимирской хорошего расположения.

Николушкин нашел нужную папку, закрыл свой кабинет и направился в приемную. За эти три минуты к начальнику успел кто-то зайти, и Алексей присел на стул напротив кожаной двери с табличкой «Начальник юридического отдела Молокинского Сталеплавильного завода Владимирская Е.Е.».

Еще через пять минут Алексей зашел в кабинет:

— Доброе утро, Евгения Евгеньевна! С выходом Вас!

За столом сидела невысокая светловолосая женщина лет тридцати пяти со стрижкой.

— Спасибо, Лёш, присаживайся, — она указала рукой на стул напротив себя. Алексей сел. – Ну, рассказывай, как жизнь? Сдал сессию?

— Да сдал, все хорошо, спасибо!

— Небось, опять все на отлично? — улыбнулась Владимирская.

— Есть такое. — Засмущался Алексей.

— Ну, молодец, — похвалила Евгения Евгеньевна, — ты четвертый ведь курс закончил?

— Да, Евгения Евгеньевна, еще годик, и потом диплом.

— Ну а как холодильник-то, привезли в новую квартиру? — спросила  Владимирская.

— Спасибо, что помните, — засмеялся Алексей. – Привезли с горем пополам. Намучился я с ним, больше месяца нервы мотали! Звонил каждый день,  на завод в отдел доставки даже специально в Средневолжске заезжал, когда из арбитража возвращался. А Вы как отдохнули?

— Ой, ты знаешь, замечательно! Мы с Виктором Ивановичем в Сочи сначала съездили на две недели. Я боялась, думала, в середине июня вода еще будет прохладная, а оказалась теплая. А потом здесь на даче до конца отпуска была.

Владимирская вышла из-за стола, подошла к шкафу и вынула из него папки с документами:

— Ладно, Лёшка, что-то мы отвлеклись с тобой, — сказала Евгения Евгеньевна. – Что у тебя по возмещению убытков по переадресовке цистерны с дизтопливом? Дело в арбитраже уже назначили?

— Да, — ответил Алексей, — назначили через две недели. Определением запросили подлинную Ведомость очистки и уборки вагонов. В железнодорожный цех служебку уже направил, во вторник будет готов ответ.

— Ясно, молодец! — проговорила начальница. – А в нашем районном суде как? По Белянову беседа уже была?

— Да, была на прошлой неделе, — сказал Николушкин. – Роман Сергеевич запросил инвентаризационные карточки на спорное оборудование и справку о балансовой стоимости.

— По материалам дела есть какие-то вопросы? – спрашивала Владимирская. — Вообще, ты понял, как  Зернов настроен? Есть шанс выиграть это дело?

— Я думаю, что выиграем, — ответил Алексей. – Дело, Евгения Евгеньевна, само по себе выигрышное, там все ясно. К тому же Романа Сергеевича, как всегда,  не проведешь. Все бредовые доводы Белянова отметает только так.

— Согласна. Роман Сергеевич выдающаяся личность для нашего маленького городка. Ни одна кассация его решения никогда не отменяла. Если приговор или решение вынесет Зернов, — можно, хоть десять раз его обжаловать, все равно устоит. Я его уже лет пятнадцать знаю. Еще, когда только пришла на завод помощником юриста после института незамужней девчонкой.  А у него ведь как у тебя заболевание?

— Да, у него  тоже ДЦП, — сказал Николушкин. – Кстати, а я его знаю тоже уже лет семь.

— Как это? – удивилась Владимирская.

— Когда я был подростком, у нас в Березовской парень на улице мотоцикл у родственников угнал. Было выездное заседание в клубе, председательствующим был Зернов. А  я тогда перед девятым классом уже хотел в дальнейшем стать юристом, но как-то до конца не определился всё же, сомневался. Сидел в заседании и слушал каждое его слово, восхищался им! Он придал мне еще большую уверенность в выборе профессии. Никогда не думал, что когда-то буду к нему на заседания сам ходить.

— Правильно, Лёшка, —  согласилась Владимирская. – Мы сами в нашей юридической среде в городе все им восхищаемся! Да вот только наш уважаемый Роман Сергеевич сдавать стал. Недавно разговаривала с ним, на сердце жалуется, говорит, последний год работает, и в отставку, хватит.

— Как это? – удивился Николушкин. – А сколько ему лет?

— В том году пятьдесят отмечал. Ему и в председатели суда перейти несколько раз предлагали, отказывается. А что ты хочешь? Тут здоровому человеку и то трудно – каждое дело, особенно уголовное, через себя надо пропускать, через свою душу. Ни одно сердце такого долго не выдержит. Как говорится, лучше пять виновных оправдать, чем одного невиновного осудить. А оправданный виновный тоже может совершить рецидив, ведь так? — Владимирская на  секунду замолчала и посмотрела в окно. –  Хотя последние пять лет после микроинсульта он рассматривает одни гражданские споры, но все равно уже трудно ему становится.

— А что, у него микроинсульт был, Евгения Евгеньевна? – поинтересовался Алешка.

— Да, был. Из-за «Волги». Брат у него есть младший, Игорь Сергеевич. Уехал лет восемь назад в Англию, по контракту. Заработал денег, приехал и купил машину. А поскольку контракт еще продлили на год, он поставил её у Романа Сергеевича в гараже. А через месяц – нагрянула проверка из области, кто-то из соседей, наверное, сообщил. «Ну что, гражданин судья, «Волгу» новую купили? Видно много взяток берете». Представляешь, Алешка, что Роману Сергеевичу пришлось пережить! Конечно, разобрались, проверка тут же уехала, но микроинсульт Зернов заработал.

— Да, — покачал головой Алексей. —   Выпало на его долю быть без вины виноватым.

У Владимирской на столе зазвонил телефон. Минуты три она разговаривала с Исполнительным директором завода. Алексей хотел этим временем выйти, но она рукой ему махнула, мол, сиди.

— Все правильно, Лешка, — повторила Евгения Евгеньевна, когда положила трубку. – Такими людьми надо восхищаться и стараться быть на них похожими. Так, что давай, набирайся пока опыта,  получай свой красный диплом, достигай необходимого возраста и вперед –  будь достойной сменой Зернова.

Такого поворота разговора Николушкин никак не ожидал.

— Евгения Евгеньевна! – Алексей от волнения растерялся. – Да Вы что! Да разве у меня… Кто Роман Сергеевич, а кто я? Как Вам такое сравнение в голову могло придти?

— Ничего, ничего, — подбадривала Владимирская. – Не с твоими мозгами засиживаться на этих заводских претензиях и исках. Ты здесь третий год работаешь, а я, знаешь, за пятнадцать лет скольких сотрудников поменяла? Со счету уже сбилась! Сплошная текучка – кто в адвокатуру, кто в прокуратуру, кто в суд, а кто и в Средневолжск перебрался. И хотя всегда жаль расставаться с хорошими кадрами, но я за каждого из них рада. А знаешь почему? Потому что с заводской работой справится любой прилежный студент-третьекурсник, вроде тебя в настоящее время. А человек постоянно должен расти, развиваться, усовершенствоваться.

— Наш отдел – для меня, Евгения Евгеньевна, предел мечтаний! – начал Алексей. —  У нас такой дружный коллектив. Я даже не желаю ничего большего!

— Это ты сейчас так говоришь, — возразила Владимирская. – Ты молодой и одинокий, а вот женишься, будут маленькие дети и лет через пять ты от этих командировок, постоянных поездок в Средневолжск знаешь, как устанешь? А ты говоришь – предел мечтаний… Плох тот солдат, который не мечтает быть генералом! –  она улыбнулась, а потом на секунду задумалась.

—    И еще, — продолжала Владимирская, — я тебе давно хотела сказать. Помнишь, зимой, перед Днём инвалида ты давал интервью районной газете?

— Да, помню, конечно, — ответил Николушкин.

— Так вот, — чтобы это было в первый и последний раз!

Алексей посмотрел на начальника с недоумением.

— Да, Алешка, – или ты с нами, или ты с ними! Запомни раз и навсегда – у меня в отделе инвалиды не работают! У меня работают высококвалифицированные специалисты, профессиональные юристы! Ты все понял?

Николушкин сразу все понял. И тут дело даже не в том, что  заводской юротдел был упомянут в газете в связи с такой темой, что в какой-то степени могло дискредитировать и отдел, и её как руководителя. Дело было в другом. Она всей душой желала Алексею добра, хотела, чтобы он забыл о своих недостатках раз и навсегда, поднял бы свою самооценку, воспринимал бы сам себя не как инвалида,  а как здорового человека, как юриста!

— Да, Евгения Евгеньевна! Я Вас очень хорошо понял, – сказал Алексей. – Извините, такого больше никогда не повторится.

–  Ладно, ступай, работай. – Владимирская постоянно говорила «ступай», вместо «иди». – Только помни о нашем этом разговоре, хорошо?

— Обязательно! Такое разве можно забыть, – сказал Алексей, вставая со стула.

— Ты все же еще раз по Белянову изучи все  внимательно, вдруг какие-то подводные камни найдёшь. Если что не понятно будет – сразу ко мне.

— Да, конечно, спасибо, Евгения Евгеньевна, — ответил Николушкин и вышел из кабинета.

 

2.

Полтора года назад не стало Ильи Федоровича. Ничто не предвещало беды. По осени дедушка заболел, простудился, недели две держалась небольшая температура. Как обычно в таких случаях, начали самостоятельно лечиться – эка невидаль, простуда! После этого Илья Федорович сильно ослаб, продолжал кашлять, все думали, что это после болезни остаточные явления, так  бывает зачастую, все пройдет. Но слабость с каждым днем усиливалась.

Когда поехали в больницу, оказалось уже поздно – рак легких развивался очень быстротечно и поделать ничего, увы, было нельзя.

Эту невосполнимую утрату все переживали очень тяжело. У Алексея впервые по-настоящему заболело сердце, две недели после похорон был на больничном; Инна попала в больницу, тоже с сердцем, даже поминки на сорок дней собирали без неё. Сильно за этот год сдала и Полина Петровна.

Находясь еще на больничном, на девятый день смерти деда, Алексей первый раз в жизни пошел в молокинскую церковь. У женщины, которая продавала свечки, он спросил, что ему лучше сделать. Та показала Алексею, где находится канун, посоветовала купить на него что-нибудь в буфете при трапезной, а также сказала, что нужно за новопреставленного Илию поставить свечку, написать заказную записку и панихиду, а если позволяют деньги, то сорокоуст, а лучше – годовую об  упокоении.

Алексей сделал все, как положено. В заказной записке об упокоении, кроме дедушки он перечислил всех умерших родственников, своих знакомых. Последним он вписал имя «Убиенного р.б. Димитрия».

Два года назад Дроздова по телефону сообщила, что Димка Коржевников погиб в Чечне. Все детские обиды, какими бы глубокими они не были, вмиг показались Николушкину мизерными и нелепыми перед трагической гибелью одноклассника, который стал одним из тысяч жертв амбициозной и непродуманной политики.

Он также помолился и о здравии своих близких. После этого раза, Алексей стал ходить в церковь где-то раз в два-три месяца.

Пришлось прошлой осенью расстаться и со Жданейкой, поскольку Полине Петровне  держать её стало не под силу. Правда, Инна настаивала на продаже коровы в феврале, сразу после смерти отца, но Полина Петровна решила подождать до осени – все равно на остаток зимы сено на сушилах было, а в лето, когда корова пасется на вольном корму и дает много молока – вообще было её продавать бессмысленно. На том и порешили. Второй год сено не косили.

 

… В субботу утром Вадим с Инной ушли в лес за черникой. Хотели взять и Алексея с собой, но тот не согласился:

— Мам, ну какой из меня ягодник, я же своими руками все ягоды помну, ты же знаешь? Лучше пока вас нет, я в картошке траву пополю, вон её сколько после дождя опять наклюнулось.

День обещал быть жарким. Уже после одиннадцати часов солнце стало припекать сильнее. Бабушка, выйдя в огород, крикнула:

— Лешка, кончай! Без спины останешься на таком солнцепеке! И так вон почти половину сделал. Пойдем лучше чайку попьем, чай поспел.

Горячий чай в такую жару пить совсем не хотелось, но Алексей, все же из-за жары, бросил прополку, вымыл в бане руки, и пошел домой.

— Давай, садись за стол.

— Только, бабушка, я чай горячий пить не хочу. Налей, пожалуйста, прохладной водички, — попросил Алексей.

Полина налила себе чаю, внуку воды и села рядом за стол:

— Мать сказала, что твоя начальница предсказывает тебе судьёй быть?

— Ой, бабушка, да перестаньте вы все, — начал Алексей, — ну какой из меня судья? Судья должен быть умным.

— А ты что, дурачок у нас какой-то? – спросила бабушка.

— Да не о том я, — Алексей отодвинул от себя пустой стакан. – Я думаю, что грамотность, образование – это одно, а природный ум, проницательность, жизненный опыт – это совсем другое. Человек может быть грамотным, но, в то же время, недостаточно умным. И если, допустим, юристу на заводе образования и знаний, в общем-то достаточно, то для работы судьёй обязательно нужно и то, и другое.

— Не пойму я тебя что-то, Лёшка, — сказала бабушка. – То есть на своем заводе можно образованным дурачком работать, так что-ли?

— Ну, зачем же сразу дураком. Ум везде нужен и ты, бабушка, правильно говоришь, и я себя каким-то недалеким не считаю. – Алексей улыбнулся. – Вот ты, например. Из-за войны закончила с горем пополам три неполных класса и то на тройки, нигде никогда не работала, таблицу умножения и ту не знаешь. А сколько в тебе житейской мудрости!? Всю жизнь ведешь домашнее хозяйство, людей видишь насквозь, знаешь, что и где сказать, кому можно грубо ответить, а с кем лучше и промолчать.

— Так то, оно так, — согласилась Полина Петровна. – Жизнь меня этому  научила. Военное детство, голодная и сиротливая молодость…

— Вот в том то и дело, — продолжал Алексей. – Помнишь, как дедушка покойный, Царство ему Небесное, бывало говорил: «У других бабы, сколько не заработай, все им мало, а моя Полинушка из копейки рубль сделает»? Ты не работала, а жили вы не хуже других, и все у вас было. Даже дом матери купили, после свадьбы.

На глазах у Полины при упоминании внуком деда, навернулись слёзы. Алексей и сам почувствовал, как незаметно к горлу подступил комок, и он побыстрее стал продолжать:

— Так и судья. Кроме законов и кодексов, он всех людей должен насквозь видеть. Бывает все улики против человека, а он не виновен. А бывает наоборот. У меня такого нет, и скорее всего, — никогда не будет! Одно дело – ошибиться и неправильно у одного дельца отсудить сто тысяч за несколько тонн стали, который не обедняет после этого и обязательно своё урвёт в другом месте, и совсем другое – сделать ошибку в человеческой судьбе.  Нет, бабушка, — подытожил Алексей, — ни суд, ни адвокатура, ни прокуратура – это не для меня.

Алексей на мгновение задумался:

— Хотя я действительно хотел бы работать в прокуратуре, но в медицинской. В России, к сожалению, пока таких нет. Военные есть, природоохранные, а медицинских – нет. Может когда-нибудь, и будут, кто знает.

— Брось ты, Алешка. —  Бабушка посмотрела на внука. – Столько лет прошло… Не злись ни на кого, умей прощать обиды.

— А это не обиды, бабушка, это – преступления! Причем такие, которые не должны иметь срока давности. За них, жертвы этих преступлений, расплачиваются своими жизнями и сломанными судьбами. Безнаказанность, как известно, порождает новые, более чудовищные преступления. Легко всегда прикрываться «врачебными ошибками», за которые в худшем случае вынуждают увольняться по собственному желанию. – Алексей посмотрел в окно на улицу. – Да не о себе я сейчас говорю, а вообще рассуждаю, хотя будь моя воля, я бы года на три сажал даже тех, кто больных детей ножницами пугает, да костылями по ногам бьёт лишь за то, что те в туалет ходят в тихий час, не говоря уже о более чудовищных преступлениях. На прошлой неделе по телевизору слышал, не то на Сахалине, не то на Камчатке, в роддоме вместо глюкозы детям по ошибке вкололи магнезию большего процента, чем надо, представляешь? Четверо новорожденных в реанимации, один умер. Да, времени прошло немало, больше двадцати лет, но к лучшему-то, бабушка, ведь ничего не меняется. – Возмущался Алексей. – А ты говоришь – обиды…

— Да, Лешка, ты прав. – Тяжело вздохнула Полина Петровна.

— Вот то-то и оно! А судьей я работать не смогу. Вот ты со своей мудростью и житейским опытом, смогла бы, а я – нет!

— А ты соглашайся, я те помогать буду, — засмеялась бабушка. Алексей тоже рассмеялся.

— Опыт, Алексей, дело наживное, — уже серьезно говорила Полина, — годам к тридцати у тебя будет и опыт,  и в людях начнешь разбираться.

— Да нет, бабушка, не буду…

— Что так? Откуда знаешь?

— Это дело такое, — Алексей разговаривал с бабушкой, но смотрел куда-то в окно. Казалось, что он говорит это сам себе. – Это не каждому дано. Возможно, это врожденный дар. У кого-то он с годами набирает обороты, а у кого-то, и развиваться-то нечему. Есть люди, которые с детства хитрые, тебя насквозь видят. Помнишь, — Алексей обратился к бабушке и улыбнулся. – Ты сама таких называешь «шельмец». Конечно, грубовато, но по сути верно. А кому-то этого просто не дано.

— Наверное, ты опять прав, — согласилась Полина Петровна. – Вы с матерью пошли в Катаевых, они все такие простые: что Илья всю жизнь со свекром и всеми тетками,  что свекровь была им всем под стать, как будто по крови родная…  Эх, жалко, что вы не в нашу породу, у Михейкиных таких простаков сроду не было, это точно.

— Каждому своё, бабушка, — Алексей стал подниматься из-за стола. – И с такими мозгами, как у Катаевых, люди живут. Не всем судьями, да прокурорами быть. Работаю со своим здоровьем на заводе юристом, институт заканчиваю, квартиру дали – что ещё нужно? Надо Бога неустанно благодарить за все это, за судьбу, какую Он мне уготовил.

— Какой ты у нас молодец, Алешка! – сказала Полина. – Никогда не забываешь Бога, всем всегда доволен и на  судьбу никогда не обижаешься.

— Роптал, бабушка, еще как роптал! Только раньше это было, по-глупости, забыла что ли?

— Не забыла, просто тебе не хотела лишний раз напоминать. Дело-то прошлое…

— А что же не напомнить, коль прошлое? – с улыбкой спросил Алексей, — что было, то было. Из песни слов, как  говорится, не выкинешь… О, смотри-ка, — Алексей показал бабушке на окно, — наши ягодники уже идут!

И Алексей вышел из избы навстречу родителям.

 

3.

После обеда Алексей со Степанычем допололи картошку. Потом натопили баню, все намылись. Вечером, как обычно, пришла Вера, стала читать письмо, полученное от Виталия. Он женился, у него родился сын Ромка, и сейчас они жили в Питере.

Вечер был теплым, на небе не было не единого облачка. Июльские вечера Алексей очень любил – мошки и комаров уже нет, а мух – еще нет. Благодать!

Алексей решил прогуляться по поселку.

— Ты далеко собираешься? – спросила Инна, когда Алексей в половине десятого  стал переодеваться.

— Да так, погуляю немного. На Извилиху схожу, может до Антона Ларионова дойду, поболтаем, давно не виделись.

— Возьми свитер, не забудь.

— Мам, ну какой свитер, — стал возмущаться Алексей, — ты посмотри, как тепло! Что я, маленький?

—  Тепло, пока солнце не зашло, — сказала мать. – Скоро солнце скроется и будет прохладно. А когда будешь возвращаться, вообще замерзнешь. Не свитер, так ветровку, но возьми.

— Ну, хорошо, хорошо, возьму, — согласился Алексей, повязывая ветровку вокруг пояса. – Всё, всем пока.

— Он куды пошел? – спросила Полина дочь, когда Алексей проходил мимо окон.

— Сказал, что к Ларионову, поболтать.

— Нонче, когда вы в лесу были, разболтались мы с ним, — сказала Полина. – Говорит, что всем доволен, благодарит Бога за судьбу. Судьей быть не хочет.

— Все правильно, мам, — подтвердила Инна, — у него квартира, работа, уважение на заводе. Слава  Богу, что так все складывается.

— Да, теперь бы ему хорошего человека встретить, женился бы, и совсем бы все хорошо было, — Полина глубоко вздохнула. – Не говорил  он тебе, ни кого ещё не встретил?

— Нет, мам, никого, — Инна опустилась на стул. – Не знаю, найдет ли он вообще кого или нет. Я думаю, до сих пор никто ему не нужен, кроме неё. Слава Богу, что хоть в последнее время не страдает… По крайней мере, с виду. Третий год уже, после того, как она вышла замуж, не унывает, никаких разговоров про Оксанку не ведет. А что там у него в душе – кто знает.

Инна задумалась.

— А недели две назад, когда ему холодильник привезли, Вадим сказал, мол, теперь квартира есть, мебель, нужна бы и хозяйка. Полушутя сказал. А он все равно резко оборвал: «Вадим Степанович, тема закрыта! Пожалуйста, не надо об этом!» Тогда то, я и поняла, что он все еще любит её.

Вера что-то хотела сказать, но Полина её перебила:

—  Инна, я так и не понимаю, почему он все-таки от вас ушел в свою квартиру? Что ему с вами не живется на всем готовым? – спросила Полина, — Вы точно не ругались, не обидели его?

Репин усмехнулся заключениям тещи.

— Да нет, мам, не ругались, сколько раз тебе говорить! Просто он решил научиться все делать сам – готовить, стирать, мыть, убираться. Мы же с Вадимом не вечные. А ему как не крути – двадцать третий год уже! Может он и будет один всю жизнь жить, не дай Бог, конечно. Пусть действительно учится, пока есть кому подучить. Звонит часто, то, сколько соли в борщ узнает, то, сколько минут лапша должна кипеть, то, еще чего-нибудь. А я и рада, пусть учится, пригодится. Раз завод помог с квартирой, пусть живет с Богом.

— А если, не дай Бог, кипятком ошпарится при варке? – Полина Петровна не могла успокоиться.

— Мам, успокойся, а? – Инна уже начинала раздражаться, но пыталась это скрыть. – Он все делает аккуратно, с умом.

— А вы слышали, что Оксанка разошлась со своим мужиком? – спросила Вера.

— Как разошлась? – Удивилась Инна, — когда?

— Я месяц назад в магазине от Гальки Крашенинниковой слышала. Подробностей я не знаю, но муж от неё вроде бы загулял.

—  Господи, этого еще не хватало! — Проговорила Инна. – Только Алешке не говорите. Только бы он не узнал! Вроде за эти годы немного смирился, а сейчас узнает, что она разошлась, опять какая-то надежда появится, опять будет дрова ломать! Только вроде у него все начало в жизни мало-мальски налаживаться, на вот тебе, новая напасть!  Вадим! – повернулась она к мужу. – Что же делать?

—  Ничего не будет, Инна, успокойся, — сказал Вадим Степанович. – Ему уже не шестнадцать лет, он уже не сопливый мальчишка. Никаких дров он ломать не будет, не переживайте.

— Дай Бог, — сказала Полина Петровна, — дай Бог! Но лучше ему все равно об этом не знать.

 

Алексей вышел из дома и направился в переулок. Шестипаловы  только что привезли сено и разгружали его. Почувствовав знакомый с детства запах, Алексей сразу вспомнил детство, вспомнил дедушку… Кольнуло в груди, опять к горлу подступал комок, уже второй раз за этот день.

— Здравствуйте, дядя Кондрат! – крикнул Алексей.

— Добрый вечер, Алеш! Прогуляться?

— Да, пройдусь немного перед сном.

Проходя мимо клуба, Николушкин услышал знакомую песню группы «Нэнси» про тихий и ласковый вечер. На крыльце стояли подростки и громко разговаривали. Было видно, что все они в легком подпитии. Алексей обошел клуб с правой стороны и  по тропинке направился в сторону школы.

— Лёха, постой-ка минутку! — С крыльца к нему уже сбегал  Илья Меньшов. – Привет!

— Здорово, здорово, подросток-переросток, — усмехнулся Николушкин, протягивая ему руку. – Ты что тут делаешь, на танцульки до сих пор что ль бегаешь?

— Слушай, Леха, дай на бутылку, а? – спросил Меньшов, проигнорировав  вопрос. – Я знаю, у тебя есть.

От Меньшова пахло перегаром.

— Илюха, откуда? – Алексей развел руками. – Я прогуляться вышел.

— А если обыщу? – Не унимался Меньшов.

— Илья, ты что, с ума сошел? – спросил Николушкин. – Я же Лешка, твой одноклассник бывший!

— Извини, да, что-то я переборщил… – И тут же снова в голосе Меньшова послышались требовательные и угрожающие нотки. — А дома?  Сходи домой. Ты же работаешь.

— Илюха, успокойся, пожалуйста. Во-первых, я никуда не пойду, а, во-вторых, я только, что вышел из ученического отпуска, сам сижу в этом месяце почти без зарплаты.

Оправдываться  Алексею перед Меньшовым не хотелось, но и грубо отвечать ему в таком состоянии было бы неправильно.

Меньшов стоял, качаясь. Алексею хотелось побыстрее уйти, но Илья положил ему руку на плечо.

— Вот скажи ты мне, Академик, ты же у нас умный, — взгляд у Меньшова был затуманен. – Почему в этой жизни одним все, а другим ничего, а?

— В  смысле? – спросил Алексей.

— Да вот, возьми нашего Побелкина, взял и удрал за бугор.  А мы остались здесь, где Горбач с Борей-алкашом развалили все, что можно было развалить. Работы нет, денег нет, ни  х… нет! Это справедливо, а?

— Ну, Илюха, ты преувеличиваешь…

— Да ничего я не преувеличиваю! Ты посмотри вокруг, один развал и сплошное мочилово! Бандюков, банкиров, журналюг, депутатов, воротил – всех мочат! Кстати, Лех, я в девяносто пятом читал в районке твое стихотворение про Листьева. Молодец, сильно написано.

— Спасибо.

— Да че, спасибо! Оно не булькает.

— Ну, правда, Илюха, денег нет. Дал бы. Кому-кому, а тебе дал бы, честно, — Алексей уже стал успокаивать Меньшова. Илья за время разговора опьянел еще больше, казалось, что вот-вот упадет.  Скорей всего, он перед тем, как подойти к Николушкину, выпил на крыльце клуба, а закусить не успел. Алексей взял его за локоть и стал поддерживать. – Пойдем, Илья, присядем на бревнышко.

Алексей довел бывшего одноклассника до  бревна, посадил его.

— Вот и остается лишь бегать в клуб, пить, гулять, да девок портить. – Бормотал себе под нос Меньшов, склонив голову. – Немного выпьешь, погуляешь, как-то повеселей станет,  а проспишься – опять хоть волком вой. Ни работы, ни денег, мать пилит…

Алексей хотел ему что-то ответить, но понял, что бесполезно, тот его уже не слышит. Меньшов засыпал и все еще чего-то бурчал себе под нос.

— Ребята! – крикнул Алексей в сторону крыльца. – Помогите, пожалуйста. Доведите кто-нибудь Илью до дома, ладно?

С крыльца сбежало трое подростков. Они тоже были выпивши, но, в отличие от Меньшова, вполне в приличном состоянии. Никого из них Алексей не знал, но они его, видимо, знали, потому, как один назвал его по имени:

— Да, Леша, не беспокойся, сейчас доведем.

Ребята взяли под руки Илью и повели в сторону его дома, а Алексей отправился к школе.

Дорогой  Алексей всё думал о Меньшове. Не прав Илья, что так рассуждает. Да, понятно, что время нелегкое, сокращение кругом, целые цеха в сталелитейном по месяцам простаивают, зарплату не платят, все так, вроде бы и не поспоришь. Но все же, Меньшов не прав. Водкой проблему не решишь. Есть же железная дорога, к примеру, где люди постоянно требуются. Понятное дело, что тяжело работать надо и зарплату ждать три-четыре месяца, но другие-то работают! Надевай желтую жилетку – и вперед по шпалам, забивай костыли! Особенно, если ты в полном здравии, руки-ноги есть, сила есть. А не ной и не раскисай! Не мог Николушкин принять, что тот, кто действительно хочет работать, не может найти работы.

Алексей не осуждал Меньшова и не кичился своим положением, что мол, вот я – инвалид, а работаю! Смотри, какой я хороший!

Он никогда не забывал о том, что если бы ни стечение обстоятельств и хорошие люди, которых ему посылал Бог на его пути, сидел бы он без работы, а тем более – без квартиры.

После того, как Алексей заочно закончил первый курс юрфака, он, не надеясь ни на что хорошее, просто, чтоб ни думалось, пошел в Центр занятости, на биржу, как её все называли в Молокине. Народу там было – видимо-невидимо: сталеплавильный завод произвел только что очередное сокращение.

Алексею все же удалось в тот день попасть на прием к заместителю начальника ЦЗН, выстояв при этом в очереди два часа. Она оказалась очень хорошей женщиной, выслушала Николушкина, посмотрела его аттестат за одиннадцатый класс с серебряной медалью, потом – зачетку с одними пятерками за первый курс и пошла вместе с ним к начальнику. Тот тоже выслушав сначала ее, а  потом Алексея,  сказал заместителю:

— Пиши письмо на МСЗ! Там, у Владимирской постоянная текучка, я знаю. В счет квоты одно место найти обязаны. Если откажут – сам поеду в трудовую инспекцию Средневолжска. – И обратился уже к Николушкину. – Хороший ты парень, Алексей! Кому-кому, а тебе обязательно поможем! Иди домой, ни о чем не переживай, а через недельку  тебе позвонят.

Он вышел из-за стола, подал Алексею руку и похлопал его по плечу, как давнего и хорошего знакомого.

Поблагодарив за все начальника и его заместителя, Алексей, протиснувшись сквозь ту же толпу сокращенных соискателей, вышел на улицу. Потом он, работая уже на заводе, много раз вспоминал этот визит и не переставал удивляться, почему его так хорошо тогда  приняли.

… Позвонили Алексею не через неделю, а уже через три дня и вызвали в отдел кадров Молокинского Сталеплавильного завода. Ему помогли написать заявление, заполнить анкету, еще какие-то документы. Алексей лишь расписывался своим корявым почерком. А еще через три дня, Алексей уже вышел на работу, где ему выделили электрическую пишущую машинку. Медосмотра, которого он боялся (все-таки – большое промышленное предприятие, на территории   которого много машин и маневровых локомотивов), от него никто не потребовал. Почему? Опять чудеса, да и только!

Ну откуда ему было тогда знать, что за год до этого, начальник отдела кадров похоронил единственного сына – инвалида детства, которому было двадцать восемь лет?! Это он узнал много позже.

 

4.

За воспоминаниями Алексей не заметил, как оказался на школьном дворе. Обойдя школу, Николушкин через заднюю калитку около школьной котельной, вышел к Извилихе. Спустившись, метрах в пятидесяти слева, он увидел двух девушек – одна купалась, а вторая уже вытиралась. Подойдя поближе, на берегу, Алексей увидел Машку Крашенинникову.

— Привет! — сказал Алексей, проходя мимо.

— Привет!

— Привет, Лёша! – второй голос, который Алексей узнал бы из миллиона голосов, заставил его обернуться. – Тысячу лет тебя не видела!

Из воды выходила Оксана.

— Здравствуй, Оксана. — Алексей остановился. – Прекрасно выглядишь!

— Ага, особенно сейчас, с мокрыми волосами, как курица. – Михайлова засмеялась в свойственной только ей манере.

Этот смех… Сколько раз за эти годы Николушкин слышал его во сне, сколько раз он звучал у него в ушах в тишине, сколько всего Алексей хотел отдать, чтоб услышать его вновь.

Алексей смутился. Первый раз в жизни сделал комплимент и попал впросак.

— Ты куда-то спешишь? – Оксана вяла полотенце и стала тоже вытираться.

— Да нет, никуда, просто прогуливаюсь, — ответил Алексей.

— Ну, я пошла, — Машка обвязала полотенце вокруг талии, — я тебя ждать не буду.

— Хорошо, — сказала Оксана племяннице.

— До свиданья! – Бросила Машка Алексею, поднимаясь по тропинке к школе.

— Пока, Маш!

– Ну, раз не спешишь, тогда подожди минутку, я быстро, — набросив на плечи полотенце, Оксана подняла сарафан, пакет и пошла к зарослям молодого ивняка.

От неожиданной встречи Николушкин почувствовал  легкое волнение.

Через пять минут они уже вдвоем сидели на берегу.

— Так сколько же лет мы не виделись? – Оксана повернулась к Алексею, расчесывая волосы.

— Наверное, года три, с похорон Климовича. — Неуверенно сказал Николушкин.

—  А мне, кажется, и того больше, —  как-то задумчиво проговорила Оксана. – Сколько всего произошло за это время, сколько воды утекло… Ну, расскажи, как ты?

— Да рассказывать-то особого нечего. Учусь, работаю, полгода назад дали от завода по льготной  очереди   однокомнатную квартиру. – Алексей  улыбнулся. – Потихоньку мебелью обставляюсь.

— Ух, ты! – Удивилась Оксана, высказывая неподдельный интерес. — А говоришь нечего рассказывать. А где работаешь? Кем?

— Юристом, у нас на сталеплавильном.

—  Молодец, Лёшка, здорово! – Михайлова улыбнулась. – Мы все всегда знали, что из Академика с его головой получится великий человек!

— Да, перестань, Оксан, ерунду говорить!  Какой я великий? – Алексей повернулся к ней. – Сейчас видел пьяного Меньшова у клуба, тоже вспомнил про Академика. – Николушкин засмеялся. – Требовал у меня денег на водку, даже обыскать хотел,  представляешь?

— Да, — Оксана положила расческу в пакет, — Видимо, Шустрый уже все мозги пропил!

— Вот-вот! Всё на жизнь жаловался. Говорит, ничего не остается, как только пить и гулять. – В последнее «хобби» Меньшова, Николушкин посвящать Оксану не стал.

— У каждого своя судьба…

Оксана глубоко вздохнула, сорвала травинку и приложила её к губам. Она посмотрела вдаль за Извилиху каким-то странным взглядом. Было видно, что её что-то тревожит, но Алексей не решался спросить что именно.

– А ты в курсе, что Руслан Забелин во Францию жить уехал? – Опять, как ни в чем не бывало, весело спросила она.

— Да, я слышал.  Он еще в школе называл Березовскую «Богом забытое место», помнишь? Никогда не хотел здесь жить. Только я не понял, как он попал во Францию.

— Удачно женился, — усмехнулась Оксана. – Там у его жены тетка какая-то живет, вот и сделала им вызов. У них уже дочка родилась. А Женька Глайс тоже замужем, у неё мальчик зимой родился, слышал?

— Нет, не знал. – Удивился Алексей. – Здорово!

— Как все в жизни складывается. Возьми хоть Женьку с Русланом, хоть Ленку с Антоном – так дружили в школе, не разлей вода, а сейчас у каждого своя семья. Никогда не думала, что эти две пары расстанутся.

—  Мы, Оксана, предполагаем, как говориться, а Бог – располагает. Браки совершаются на небесах. – Сказал Алешка, всматриваясь вдаль за Извилиху.

Солнце уже село, смеркалось. С речки потянул прохладный ветерок.

— Ой, — Оксана передернулась, — как что-то зябко стало после воды.

— Вот, возьми ветровку. – Алексей встал и развязал рукава. Ему очень хотелось самому накинуть ей ветровку на плечи, но он не посмел этого сделать. Просто подал ей в руки.

— Спасибо, Леша, — Она надела ветровку и тут же застегнула молнию до конца.

— Слушай, Оксан, а пойдем на школьный двор? — Предложил Алексей, — там скамейка есть. А то сейчас и земля уже остывать начнет.

— Точно, пошли! – с радостью согласилась Оксана.

Было видно, что она давно уже замерзла, сидя на земле в одном сарафане после реки, но расставаться с Николушкиным и заканчивать только что начинающийся разговор, ей явно не хотелось.  Вот поэтому она  очень обрадовалась его предложению надеть ветровку и перейти на скамейку.

Они поднялись к школе. Алексей открыл калитку, пропуская вперед Оксану.

— Алеш, а ты знаешь, — начала Оксана, подходя к скамейке, — когда мы пришли в первый класс, эти тополя были еще маленькие, каждый из них был отдельно огорожен от коз. Жаль, что тебя тогда не было, в первом классе. Плохо, что ты всего один лишь последний год учился с нами.

— Да, — глубоко вздохнул Алексей, — я и сам знаю что плохо. Но сейчас уже ничего не поделать…

— Школу построили в восьмидесятом, а мы пришли в восемьдесят четвертом. А тополя, как мне рассказывали, Василий Васильевич покойный сам сажал с учениками за два года до нас. – Оксана смотрела ввысь на кроны деревьев, — смотри, как вытянулись за шестнадцать лет, уже почти березы догнали! Можно подумать, что им намного больше.

— Не могу поверить, что ни Василия Васильевича,  ни Дмитрия Семеновича больше нет. – Алексей также смотрел на тополя, посаженные рукой Климовича. – Просто в голове не укладывается, что так рано, практически одновременно их не стало. Два друга, две судьбы… Еле-еле до шестидесяти дожили.

— Да, мне когда Галка позвонила, что Климович умер, я долго в себя придти не могла, — Оксана положила ногу на ногу. – А ты часто сюда приезжаешь?

— Я практически каждую неделю здесь с пятницы до воскресенья, а сейчас летом – так вообще в понедельник утром уезжаю, прямо на работу. У нас бабушка сейчас одна осталась. Да я и сам очень люблю нашу Березовскую. Не понимаю, как Руслан так легко смог за границу уехать. — Улыбнулся Алексей. – Сейчас вспомнил один интересный случай из детства. Хочешь, расскажу?

— Конечно, Леша, расскажи!

— Я тогда или четвертый, или пятый класс закончил, не помню точно. Моя тетка, двоюродная сестра матери, какими-то неимоверными усилиями на заводе достала путевку в Сочи мне с мамой с первого июня. И все это держали от меня в секрете до дня окончания школы. И вот я, значит, с дневником, в котором за год всего три четверки, прихожу домой, а дома большой торт, лимонад, мама с тётей Валей улыбаются. И тут они мне сообщают о путевке, что мы с мамой через три дня уезжаем на юг на две недели. А я им в ответ, что я никуда не поеду, я целый год так ждал, чтоб поскорее уехать к бабушке с дедушкой, что у меня есть любимая Извилиха, и никакое Черное море мне не нужно, представляешь? Они-то сначала думали, что я шучу, кто ж от такого откажется, тем более всего на две недели, а не на все лето, но я был непреклонен. – Алексей засмеялся. –  Скандал был грандиозный, до самого вечера. Отчим, Степаныч, тоже уговаривал, но все без толку – через день меня сюда, в Березовскую, мама отвезла на каникулы. А тетя Валя после этого со мной года два вообще не разговаривала, да и сейчас у нас с ней натянутые отношения – все никак не может забыть, как я её «отблагодарил» тогда за путевку.  Вот я и не могу понять, как можно уехать жить во Францию.

— Да, Алешка, а я думала, что ты всегда рос послушным мальчиком. Мы же тогда догадывались, почему ты на дни рожденья не ходил. – Оксана улыбнулась.

— Как видишь, не всегда. И далеко не всегда. – Шутя, ответил Николушкин. После слов Оксаны о «послушном мальчике», он также вспомнил и то, с каким скандалом он в десятом классе приехал в клуб на Восьмое марта.  – А вы часто приезжаете погостить?

— Ты меня уже на «Вы» называешь? – засмеялась Оксана.

— Почему только тебя? Тебя и Петю. Вы, я слышал, поженились два года назад.

Оксана перестала смеяться.

— А больше ты ничего не слышал? – быстро спросила она.

— Нет, а что такое?

— А нет больше никакого Пети… Был, да весь вышел.

— То есть это как? –  Алексей, не подумав, сразу выпалил  вопрос, который прозвучал как-то по-детски наивно и глупо.

— Обыкновенно, — сказала Оксана, — разошлись мы с ним. Вернее – я ушла от него в апреле.

Внутри у Алексея все в один миг сжалось, он почувствовал, что ему становится трудно дышать. От спокойного состояния, с которым он еще минуту назад общался с бывшей одноклассницей, ничего не осталось.

Он незаметно от Оксаны, отвернувшись, открыл рот и сделал глубокий вздох. Не помогло. Он, молча, как рыба, продолжал глотать еще не совсем остывший теплый июльский воздух, которого ему явно не хватало. Алексей молчал и терпеливо ждал продолжения рассказа.

На какое-то время замолчала и Оксана, всматриваясь в темные окна школы.

— Последним мерзавцем оказался Рубальский, — тихо продолжала Оксана. – Почти каждый день приходил домой то в два, то в три ночи, а бывало – вообще утром… И всегда пьяный, в помаде, духами за километр разит…

Оксана глубоко вздохнула. Было видно, что нелегко давались ей эти воспоминания, но все же она продолжала:

— Мы жили с его матерью, в Фалтееве, я не  работала. Все хотела, чтоб свекровь его образумила, а она мне: «Ксаночка, не обращай внимания, дочка, все мужики такие, от меня самой Петькин отец долго гулял по молодости. Где ж их взять-то хороших? Вот, Бог даст, забеременеешь, родишь, может и остепенится». – Оксана с горечью усмехнулась. – Представляешь, «может»?! Нет уж, говорю я ей, поищи другую дуру, которая тебе внуков будет рожать от твоего отпрыска. Я не понаслышке знаю, как расти с отцом-алкоголиком, и своим детям такого «счастья» не желаю… В общем, я собрала свои вещи в сумку, когда Петьки дома не было, и ушла.

Оксана замолчала. Над скамейкой, на столбе горела лампочка, в свете которой Николушкин заметил, как сильно заблестели её глаза.

— Вышла из дома, посмотрела по сторонам, а идти-то было и некуда.

— Почему некуда? А Галина? – Как бы боясь сбить её с мысли, очень тихо и осторожно спросил Алексей.

— Ну, уж нет! А совесть на что, Леш? – Оксана повернулась к Алексею. — К родному отцу не каждая вернулась бы на моем месте, а я и так всю жизнь Сашке обязана буду. Вырастил, выучил, замуж выдал… У них вон Димка подростком стал, у Машки в сентябре свадьба будет. В двадцать один год надо самой свои проблемы учиться решать.

Опять повисла пауза. Мало-помалу, Николушкин за это время уже каким-то образом справился со своим дыханием, но внутреннее волнение до сих пор его не отпускало.

— Переночевала у одной знакомой девчонки, там же, в Фалтееве, а утром села на поезд и поехала в Луковцево.  Пошла в своё бывшее училище, отыскала  куратора нашей группы, очень хорошая такая женщина лет тридцати пяти. Все ей рассказала как есть, попросила с общежитием помочь. А как поможешь? Я же не студентка? Куда она меня поселит? – Оксана вздохнула. – Пошли мы с ней вдвоём после обеда в РОНО, к заведующему. Короче, Леш, дали мне с горем пополам комнату в городской общаге, а в сентябре обещали и класс дать. Вот и живу там уже третий месяц, сюда приезжаю редко, второй раз только за лето. Была, когда Машку сватали, и вот сегодня приехала на один день. Сессию недавно сдала за первый курс. – Оксана сделала над собой усилие и улыбнулась.

— Какую сессию? – не понял Николушкин.

— Ой, я же тебе не успела сказать. Я в том году тоже заочно поступила в Средневолжске в пединститут, на физмат! – С радостью сообщила Оксана.

— Молодец, Оксана! Вот видишь, не все плохо, есть и хорошие новости, — Алексей старался её как-то поддержать и подбодрить.

Опять повисла небольшая пауза.

— Да и людей хороших, все-таки больше. Слава Богу, что на нашем пути встречаются именно такие. Мне тоже много кто помог и с работой, и с квартирой… – Алексей как-то на секунду замялся. – Ну а Петя как? Приезжал, звал обратно?

— И приезжал, и звал, и прощенья просил, да только все напрасно, поздно. Знаешь, всё уже остыло, умерло. Слишком глубокие раны остались от его похождений… Вот буду скоро на развод подавать. —  Оксана опять глубоко вздохнула. — Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало, два важных правила запомни для начала…

— Ты лучше голодай, чем, что попало есть, и лучше будь один, чем вместе с кем попало. – Николушкин подхватил известное выражение. – Золотые слова, актуальны, как и в тринадцатом веке, так и на пороге двадцать первого. Только люди почему-то из поколенья в поколенье все продолжают совершать одни и те же ошибки, наступая на грабли своих предков.

— Это точно! Эволюция наших мозгов не коснулась, к сожалению, — улыбнулась Оксана. — Слушай, Алеш, а ты я помню, раньше стихи писал. А сейчас как, пишешь? – Спросила она Алексея.

— Пишу, но не часто, и не так хорошо, как Омар Хайям, — засмеялся Николушкин.

— А можешь, сейчас что-нибудь прочитать на память?

— Так сразу и не вспомнишь… — он растерялся. – Ты, знаешь, Оксан, у меня сейчас в голове крутятся какие-то строчки, рифмы, только не могу еще никак их сформулировать пока.

— Экспромт? – встрепенулась Оксана. – Это же классно! Давай, очень хочу послушать. Ну, пожалуйста, Леша!

— Хорошо, еще пять секунд. – Николушкин закрыл глаза и что-то прошептал про себя. – Сейчас, сейчас… Все, вот слушай:

Пролетели года, забрели мы сюда.

Школьный двор распахнул нам навстречу калитку.

А вокруг – тишина, бледно светит луна,

Крепко спит школьный двор под ночной разговор.

— Здорово, Леша! – восхищенно сказала Оксана. – Как это у тебя так получается? А дальше? Я хочу продолжение послушать.

— Ну, Оксан, я же сказал, что только эти строчки пока в голову пришли, — Алексей посмотрел на неё. – Если получится, то дальше что-нибудь потом насочиняю.

— А мне покажешь? – не унималась Оксана.

— Покажу, мы же не последний раз видимся, надеюсь? – невзначай поинтересовался Николушкин.

— Конечно не последний, ну о чем ты говоришь! – Ответила, улыбаясь, Оксана.

Алексей почувствовал, что у него проходит внутренняя дрожь, к нему возвращалось его обычное состояние. И в эту минуту он решился задать Оксане вопрос, который давно крутился в голове:

— Оксана, — тихо сказал Алексей, — я хочу тебя спросить, только ответь мне честно, хорошо?

— А я и так с тобой сегодня очень откровенна. Что, разве не заметно? – В голосе Оксаны улавливались небольшие нотки обиды.

— Да, конечно, Оксана, прости, пожалуйста. Я не хотел тебя обидеть, просто мне важно знать правду, — Алексей набрал полную грудь воздуха. – Если, допустим, что у меня со здоровьем было бы все в порядке, как ты считаешь, между нами могло бы тогда сложиться всё по-другому?

— А тогда, Леша, ты вообще бы не посмотрел в мою сторону, поверь мне. Кто ты, а кто – я… — начала Оксана, но Николушкин её немедленно перебил:

— Оксана! Ну что ты за ерунду говоришь? – возражал Алексей. – Что за предрассудки? Мы что, дворяне с голубой кровью?! Ты хоть знаешь моего отца родного, Витьку Николушкина, видела его когда-нибудь?

— Видела как-то, когда к своему отцу забегала, они вместе пили, — проговорила Оксана, — но дело-то тут даже не в этом.

— А в чем же, Оксана, в чем? – никак не мог успокоиться Алексей.

— А в том, что у меня здесь никогда никаких парней не было, почему-то всегда себя второсортной чувствовала. Класса с седьмого Ленка уже с Антоном дружили, Женька – с Русланом встречались. А мне какой Меньшов и тот никаких знаков внимания не оказывал. Впрочем, что касается Илюхи, то оно и к лучшему, что не оказывал. – Оксана посмотрела вдаль. – С его стороны эти знаки мне совсем не нужны были.

«Также, как и мои», — отметил про себя Николушкин.

— А тут уже после девятого класса, летом, к Ленке Артамоновой из Средневолжска брат двоюродный приехал. Она меня с ним познакомила. Парень из хорошей семьи, не пьёт, не курит, на два года старше меня.

— Да, я помню его, — сказал Алексей. – Имя у него какое-то редкое было, Вениамин, кажется.

— Точно, Веня, — удивилась Оксанка. – А я думала, ты этого не знаешь.

— Знаю, Оксана, знаю…

— Зато другого точно не знаешь, — продолжала Оксана. – Я обрадовалась, стали встречаться, он приезжал каждые две недели. Повстречались мы где-то месяца три, а потом, как я узнала позже, Ленкины мать с бабушкой с ним «поговорили». Помнишь, как у Высоцкого, про галдеж и лай? – усмехнулась она с горечью в который раз. — Только вот Венька-то «из стада» не ушел, а, наоборот, уехал в Средневолжск и с концами. А мне недвусмысленно намекнули, что каждый сверчок должен знать  свой шесток, а сорока — веточку. И это при всем при том, что мы с Ленкой подругами считались, с первого класса я к Артамоновым бегала, в Луковцево на одной квартире жили… А ты говоришь – предрассудки.

— Говорил, говорю и буду говорить! – продолжал возражать Николушкин. – Да, предрассудки! Может быть, ты и ошибаешься, может причина была в чем-то другом.

«Уж не приложил ли тогда к этому свою руку Меньшов, осуществив свое злонамерение?» — Подумал Алексей, на мгновение окунувшись в атмосферу той ужасной ночи.

— В этом, Леша, в этом. Я точно знаю. — Как будто прочитав его мысли, отвечала Оксана. – «Добрые люди» постарались, указали мне своё место…

— А  если это было даже все так, как ты рассказываешь, то это маразм чистой воды! А на дураков, как известно, не обижаются. – Алексей посмотрел в ее глаза. – Оксана!  Забудь все это, пожалуйста, побыстрее. И все эти глупости про «второсортность».

— Я ведь тогда после нашего с ним разрыва и получила от тебя первое письмо. Знаешь, оно было как нельзя вовремя. — На мгновение по лицу Оксаны пробежала мимолетная улыбка. –  Но а потом… Потом Рубальский нарисовался, не сотрёшь… Бегал больше трёх лет, прохода не давал, ждал, когда училище закончу.

Алексею на миг показалось, что Оксана вот-вот заплачет, но она справилась с эмоциями, отвела взгляд и тихо спросила:

— Леш! А у тебя сейчас есть кто-нибудь?

— Нет, Оксана. — Честно ответил Николушкин. И секунду подумав, добавил:

—  И никогда не было.

В октябре прошлого года, Алексею дали путевку от заводского профсоюза в Дом отдыха на две недели. В столовой, с ним за одним столом сидела симпатичная круглолицая молодая девушка с палочкой. На вид ей было лет двадцать пять. Разговорившись, он узнал, что два года назад Лариса вместе с мужем и трехлетним сыном, возвращаясь на мотоцикле с озера, попали в аварию. Перед этим, её муж сильно выпил на пляже, хотя она ему категорически запрещала пить с друзьями.  И Лариса, и сынишка, стали инвалидами на всю жизнь. Муж почти не пострадал, поскольку, как известно, кости у пьяного человека менее хрупкие. После случившегося она его не простила. За себя, наверное, простила бы, а вот за сына – нет, не смогла. Они развелись. Мальчик сейчас дожидался её дома с бабушкой.

Так же, как и Алексей, Лариса писала стихи. По образованию она была филолог, работала корректором в редакции одного из средневолжских журналов. Вечерами они долго гуляли по аллеям парка, блистающего всеми красками осени. Им было интересно общаться друг с другом, на многие вещи они смотрели одинаково.

Однажды вечером, они сидели у Ларисы в номере, как обычно, пили чай, и разговаривали. Алексей уже собирался уходить, когда она погасила свет.

— Останься, пожалуйста. – Где-то совсем рядом прошептали губы Ларисы.

Николушкин так и не понял, почему он не сказал тогда: «Нет». Наверное, чтобы её не обидеть. А, может быть, еще и потому, что полностью хотел быть уверенным в том, что в его организме все в порядке, несмотря на ДЦП. Такие, впрочем, ничем необоснованные сомнения, тем не менее, иногда приходили к нему в голову.

Но наутро, к проснувшемуся мужчиной Алексею, вместо успокоения пришла опустошенность. Было очень скверно на душе, об Оксане было совестно и подумать. Он пытался успокоить себя тем, что никому не изменял, что Михайлова давно замужем, у неё своя жизнь, в которой ему, Николушкину, нет, и никогда не было места. Но успокоиться не смог.

Было почему-то стыдно и перед Ларисой, несмотря на то, что всё накануне было обоюдно. Понятное дело, что между взрослыми свободными мужчиной и женщиной такое бывает. Но, тем не менее, после этого Алексей долго не мог простить себе эту слабость.

До конца отдыха, они также общались, гуляли, шутили. Но каждый раз по вечерам, провожая Ларису до корпуса, Николушкин находил повод быстро и тактично уйти.

Уезжая, они обменялись адресами, но бумажку Алексей тут же потерял. Лариса также ни разу ему не написала. Видимо, по его поведению в последние дни, что-то поняла, почувствовала.

«Никогда никого не было. — Еще раз, уже про себя, повторил Алексей. – Только ты была в моей душе все эти годы».

Со стороны Извилихи опять подул свежий ветерок. Интуитивно Николушкин почувствовал, что их разговор зашел так далеко, что вот-вот должно что-то произойти. Что-то очень важное. Возможно такое, что всю свою дальнейшую жизнь он будет делить на «до» и  «после». Но что именно, он еще не знал.

Опять забила внутренняя дрожь, опять нервы, будь они неладны! Николушкину вдруг захотелось закурить. Он никогда не курил,  вообще не знал вкуса сигарет, не переносил табачного дыма, когда курили покойный дедушка или Степаныч, а тут такое  необъяснимое желание.

Не зная зачем, Алексей постукал  себя по пустым карманам джинсов.

— Ну почему, почему мы такие глупые в пятнадцать лет? – Оксана опять всматривалась в темные окна школы. – Всем нам, девчонкам, принца подавай на белом коне или, как минимум, под алыми парусами. Сильных, здоровых… А что у них внутри, у этих псевдо Аполлонов? Пустые головы, бездушие, да животные инстинкты, как у самцов. Все, поговорить и то не о чем… В погоне за призрачным счастьем, проходим мимо тех, кому очень дороги, не замечая их любви, растаптывая её по пути, оскорбляя настоящие чувства… Потом конечно локотки-то кусаем, да что толку… Поздно…

Оксана замолчала. По железной дороге прошел поезд, нарушая тишину ночи.

Если бы не ощущение вмиг вспотевших ладоней, Николушкин бы принял все происходящее за сон. Но он не спал, и это не было сном. За шесть прошедших лет после девятого класса, Алексею снилось много снов – и хороших, и плохих. Но то, что происходило сейчас наяву, ему никогда даже привидеться не могло.

Он по-прежнему любил Оксану, но не так, как тогда. В школьные годы это была юношеская влюбленность. Сейчас – это было настоящее большое чувство молодого мужчины, проверенное и годами, и расставанием. Наоборот, это чувство как красное вино, которое год от года становилось все сильнее и крепче.  Даже её замужество два года назад не могло ничуть его погасить.

«Сейчас или никогда! Сейчас или никогда!» — пульсировало у него в висках. Сердце вырывалось из груди. Не то от радости, не то от тревоги, не то еще от чего-то – понять было трудно.

«Никогда не поздно начать все сначала». — Вертелось у Алексея на языке. И он уже собирался это сказать, но в этот момент вдруг понял, что у него нет права на самообман, нет права на ошибку. Сейчас в его руках была не только его судьба, но и её, которую ломать он также не имел права.

Алексей отдавал себе отчет в том, что сейчас происходило с Оксаной. Она находилась в глубоком отчаянии. Ей было обидно за свою судьбу, за трудное детство без матери, за унижения в подростковом возрасте, за похождения Рубальского, за то, что в этом мире она была совершенно одна, когда подруги после удачного замужества уже имели детей, одаривая их материнской любовью, были любимыми и любящими женщинами. Ничего этого у Оксаны не было.

Оксана чувствовала себя  неуютно даже у Крашенинниковых, боялась лишний раз приехать в гости. Она не была уверена в завтрашнем дне, сколько времени она проживет в общежитии, будет ли осенью работа…

Алексей поймал себя на мысли, а на что же она вообще сейчас живет, учится? Пенсию по потери матери выплачивали до восемнадцати лет, а работу ей обещали лишь в сентябре, и то не точно. Он решил, что все-таки Галя с Сашей ей сейчас, наверное, материально помогают.

Что он, Николушкин, мог бы сейчас  ей дать? Как ни странно, выходило не так уж и мало. Именно то, в чем она сейчас нуждается: свою любовь, счастливую семью, достаток, отдельное жилье, помог бы с работой в Молокине (учителя всегда требуются, он знал), любящих родителей, где и мать и Вадим относились бы к ней как к дочери, в чем он ни на секунду не сомневался. Не будет ни пьянок, ни измен, ни скандалов.

А что же Оксана? Обретя все это, она будет очень рада, а может даже и счастлива. Алексей даже не сомневался в том, что она сможет со временем привыкнуть ко всем его недостаткам, её не будут в нем раздражать дрожание рук, дефект речи. Она не будет стесняться появляться с ним в знакомой компании, где-то еще в обществе. Скорее всего, у них и в самом деле могло бы быть все хорошо: дружная семья, счастливые и любящие дети, если Богу будет так угодно. Алексей в этом ничуть не сомневался.  Это его не беспокоило.

И будет она испытывать чувство огромной… благодарности. Но только вот благодарность можно испытывать к кому угодно,  например к  Сашке Крашенинникову, но только не к мужу. Для супружеской жизни одной благодарности мало, независимо от того, какой бы безграничной она ни была.

Их семейная счастливая жизнь будет продолжаться до того момента, когда Оксана встретит свою настоящую любовь. И тогда они будут чувствовать себя виноватыми друг перед другом. Он возненавидит себя за то, что не в силах будет её отпустить, а она себя за то – что не сможет побороть и угасить разраставшееся в себе новое, неведомое ей доселе чувство, чувство большой любви, которое день за днем будет отодвигать в её душе на задний план благодарность к Алексею. Они будут продолжать жить вместе, растить детей, любить их, выглядеть со стороны вполне счастливой и благополучной семьей, но это будет лишь оболочка, фарс. Этого он допустить не мог.

Недавно у Алексея на работе одна девчонка рассказывала историю, которая случилась с её младшим братом. Год назад он женился, заранее зная, что невеста его не любит. Родители и сестра его отговаривали от этого безумного шага, пытались образумить, все еще раз взвесить, как следует. Но тот никого не хотел слушать, бил себя кулаком в грудь, уверяя, что никакая взаимность ему не нужна, а его безграничной любви хватит на двоих. Через полгода они развелись.

А то, что Оксана рано или поздно встретит свою большую любовь, он не сомневался. Может, в своем пединституте, а может еще где-нибудь. Она обязательно должна быть по-настоящему счастлива, за все то, что ей довелось пережить! Только, видимо, еще какое-то время нужно будет подождать, потерпеть.

Очевидные мысли, которые никогда раньше почему-то не приходили ему в голову, вдруг ярко и красочно рисовали перед Алексеем нерадужные перспективы их возможной совместной жизни.

Николушкин конечно слышал про браки по расчету, читал где-то, что они самые прочные, процент разводов в них самый низкий, но сама мысль об этом ему была противна, противоестественна.

Пауза затягивалась, и от этого Николушкин чувствовал себя неловко. Оксана ждала ответа. Алексей даже знал, какого именно, но он не мог сказать ей этих слов. А все остальные слова могли еще сильнее полоснуть по обнаженной, и без того израненной душе.  Не было у него нужных для неё слов, не было…

Алексей продолжал молчать. Он вмиг еще раз прокрутил в голове все свои мысли и понял, что все правильного,  другого решения быть не может.

— Оксана! Ты ничего никогда не растаптывала и ничьих чувств не оскорбляла. – Как можно осторожнее сказал Алексей.

— Ты, правда, так считаешь? – спросила тихо Оксана, поворачивая голову в его сторону.

— Я не считаю, а это знаю точно! – Николушкин посмотрел на неё и нашел в себе силы слабо улыбнуться.

… Они оба молчали, когда уходили со школьного двора. Подходя к дому Крашенинниковых, Алексей спросил самым обычным тоном:

— Слушай, Оксан! А у вас в группе на физмате парни-то хоть есть или одни девчонки?

— Есть, немного, правда, человек семь всего, но есть, — Оксана вопросительно посмотрела на него. – А почему ты интересуешься?

— Просто я пытаюсь представить наши школы лет через десять. Не превратятся ли они в чисто женский коллектив? Не будут ли школьники обделены вообще мужским воспитанием? Вот ты сама посуди, — продолжал Николушкин. – Возьми хоть нашу школу. Климовича с Дубровиным не стало, Миша Сошников уволился, а замены им никому нет. И директором, и завучем, и физруком женщины стали. Кроме Андрея Аркадьевича никого не осталось.

Алексей специально говорил много, чтобы  Оксана не смогла понять истинный смысл вопроса. Про себя же он с надеждой подумал: «Вот и хорошо, что семь».

Они еще постояли несколько минут. Алексей осмелился и взял её за руку. Оксана уткнулась ему в плечо, но никаких всхлипов он не слышал.

— Не надо, не расстраивайся, слышишь, — тем не менее, почему-то сказал он, поглаживая другой рукой её волосы. В этот момент у него было непреодолимое желание поцеловать её, но он поборол свой порыв. — Все наладится, все хорошо будет. Вот увидишь!

Оксана подняла голову и их глаза снова встретились.

— А ты честное слово прекрасно выглядишь, и совсем не как курица. – Николушкин опять улыбнулся.

— Не родись красивой… – Тихо проговорила Оксана.

— Все будет хорошо! – Как заклинание, по слогам повторил Алексей.

— Ну ладно, Леш, пойду я, — улыбаясь, сказала она и осторожно освободила руку.– Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Оксана.

Николушкин посмотрел ей вслед несколько секунд, развернулся и пошел к тропе.

— Алеш! – тут же послышался оклик.

Он напрягся. Меньше всего в этот момент он хотел, чтобы Оксана еще что-то сказала. Он боялся, что еще одно её слово, и он не справится с собой, что все его выводы и решения вмиг полетят в тартарары, чувства возьмут верх над разумом, а там – будь, что будет! Он осторожно обернулся.

— Ты забыл. – Оксана снимала с плеч ветровку. – Спасибо, еще раз!

Алексей с облегчением выдохнул:

—  Не за что, —  он забрал куртку и опять коснулся её руки. – Пока!

— Пока, Лёш!

Алексей подождал, когда Оксана затворит за собой калитку, накинул ветровку и потихоньку отправился к дому.

 

Николушкин знал, что не превратил себя в жертву, нет. Он также не считал, что совершил какой-то геройский поступок. Не считал он себя и трусом, побоявшимся побороться за своё счастье. Он просто сделал то, что на его месте должен был сделать любой здравомыслящий человек.

У Алексея не только прошла внутренняя дрожь, и он полностью успокоился, но впервые за последние годы Алексей почувствовал необычайную легкость, на душе было светло и радостно. Он был счастлив от того, что ему хватило сил и мужества поступить так, а не иначе. И  это душевное состояние было залогом той уверенности, которая подсказывала, что сколько бы времени ни прошло, как бы в дальнейшем не сложилась его судьба, будет ли у него семья или нет – Алексей никогда не пожалеет о своем решении, о своем единственно правильном выборе, сделанном этой ночью.

Алексей шел домой, и ему казалось, что его безмятежность каким-то образом передалась всему тому, что его окружает. В звенящей ночной тишине слышалось размеренное стрекотание цикад и кузнечиков, без малейшего дуновения замерли кроны деревьев, к липковатому запаху тополей примешивался аромат свежескошенного сена, долетавший с огородов.

Он поднял глаза в безоблачное звездное небо.  По детской привычке Алексей без труда сразу отыскал Большую Медведицу и Полярную звезду. На мгновение он почувствовал себя странником, которому Полярная звезда указывает путь. Это путь во взрослую мужскую жизнь. Путь, на котором не будет больше места юношеским иллюзиям и ненужным переживаниям.

Над местностью с извилистыми берегами не спеша проплывала тихая лунная ночь.

 

5.

В начале октября, Оксана перед второй сменой сидела в учительской и листала свежий номер «Луковцевского вестника». На четвертой странице, в рубрике «Творчество наших читателей», она наткнулась на имя Александра Николаева. Несмотря на то, что это имя ей ничего не говорило, увидев первые строки стихотворения, она трижды перечитала его:

Пролетели года, забрели мы сюда.

Школьный двор распахнул нам навстречу калитку.

А вокруг – тишина, бледно светит луна,

Крепко спит школьный двор под ночной разговор.

         Рядом тополь стоит и листвой шелестит,

         Он на землю и нас сверху смотрит устало.

         Я не тот, ты не та, ну а тополь всегда

         Будет помнить о нас, про девятый наш класс.

Ведь на этом дворе в первый день в сентябре,

Я когда-то стоял несмышлёным мальчишкой.

Разве мог тогда знать, горько как вспоминать

Будет мне вот теперь этот солнечный день.

         На скамейке в ночи мы сидим и молчим,

         Если б только курил, то, наверное, пачку

         Просадил бы за раз, только чтобы наш класс

         Нам на день хоть вернуть, отогнать эту грусть.

Еле слышны шаги – покидаем двор мы.

На него посмотрев, понял я, что напрасно

Потревожили сон, но, наверное, он

Нас за это простит, разговор сохранит.

         То, зачем мы пришли, всё равно не нашли,

         Мы с тобою давно совершили ошибку…

         Только мне до сих пор не забыть школьный двор,

         Не забыть сельской школы и «седые» заборы.

 

Оксана встала и подошла к окну. Она смотрела на чужой пустынный школьный двор, где не было ни берёз, ни тополей. На футбольном поле ученики Луковцевской школы гоняли мяч.

«Ну почему, почему он так поступил? Почему ничего не сказал? Он же все отлично понял…» — В который раз за последние месяцы Оксана задавала сама себе одни и те же вопросы и не находила на них ответа.

За своими размышлениями, она не услышала, как кто-то открыл дверь.

— Так, Оксана Михайловна, Вы, почему не в классе? – спросила завуч начальной школы. – Звонок был пять минут назад.  Рубальская, что с Вами?

(После развода Оксана оставила фамилию бывшего мужа, чтобы заново не менять все документы).

— Извините, пожалуйста, уже бегу. Просто в глаз что-то попало, пыталась вытащить. – Моргая влажными глазами, Оксана взяла классный журнал, в который была вложена газета, и отправилась на урок, где её ждали первоклашки.

 

ЭПИЛОГ

9 мая 2015 года.

Позади по правому борту остался парк Горького, теплоход направлялся в сторону Кремлевской набережной. Вдалеке уже показался купол Храма Христа Спасителя.

— Ну как, Макс, понравился тебе ресторан на шестьдесят четвертом этаже? – Спросил Алексей.

— Супер, пап! – Не выпуская изо рта трубочку, опущенную в стакан с кока колой, ответил Максим. – Так интересно. Мне понравилось оттуда смотреть вниз даже лучше, чем с останкинской башни.

— Само собой, — вмешалась в разговор Даша. – Там же нет стеклянного пола, которого ты так панически боишься.

Алексей и Даша засмеялись. Максим немного надулся.

— Ну, ну, не обижайся на маму. – Улыбаясь, сказал Алексей. – Она просто пошутила.

— Плохо, папа, что мы там заказали только мороженное. – Максим тяжело вздохнул.

— Ну, знаешь, сынок, твой папа не мультимиллионер, а всего лишь мелкий предприниматель. – Ответил Алексей. —  Ты видел, какие там цены? К тому же потерпел немного, зато здесь, на теплоходе, поел с аппетитом. Мы же туда не кушать приходили, а полюбоваться видами Москвы, правильно?

— Да, конечно, я все понимаю…

— Дашунь! – Обратился Алексей к супруге. – А ты почти так ничего и не поела. В последнее время, я заметил, ты вообще плохо кушаешь. Что такое? Аппетита нет?

— Да, милый, что-то не хочется. Но ты не волнуйся за меня, все хорошо! – Даша ласково обняла мужа. – Спасибо тебе большое! Сегодня, в День своего Рождения ты сам от нас должен получать подарки, а вышло наоборот – ты нам с Максом устроил такую замечательную экскурсию – и Москва-Сити, и теплоход.

— Да не за что, Дашунь! – Алексей с любовью посмотрел на жену. – Когда вам с Максимом хорошо, то мне от этого лучше в десятки раз.

— Кстати, а где мы будем отмечать твой юбилей на следующий год? – спросил Максим.

— Сорок лет, сынок, мужчины не отмечают. Примета плохая.

— Папа, ты чего? – Удивился Максим. – Кто верит в Бога, тот не должен приметам верить! Нам это в воскресной школе говорили. А ты что, не знал?

— Да знать-то я знал, но это, если хочешь, не столько примета, сколько уже традиция, что ли. Никто сорок лет не отмечает – ни верующие, не атеисты. Так уж повелось.

Рядом с ними, через проход, сидела большая компания, человек десять. Наверное, они тоже в семейном кругу что-то отмечали, совмещая это с речной прогулкой, а может просто праздновали юбилей Победы. Седовласый глава семейства, которому на вид было лет семьдесят пять, сильно лицом напоминал тестя Алексея, Вячеслава Сергеевича. Мужчина был веселый, всю дорогу играл на гитаре, очень хорошо пел. Особенно Николушкину понравилась песня про седьмой этаж, которую он до этого никогда раньше не слышал.

В компании был и мальчик, чуть постарше Максима, лет тринадцати. По его лицу было видно, что мальчишке было не очень весело слушать песни в исполнении деда, и  поэтому он часто смотрел на Макса.

— Мальчик! – обратился к нему Алексей. – А ты можешь нас всех сфотографировать?

Мальчик с радостью вышел из-за стола и взял из рук Николушкина фотоаппарат.

— А как тебя зовут? – спросила Даша после съемки.

— Даня. – Тихо, стесняясь, ответил подросток, поставив фотоаппарат на стол.

— Спасибо тебе, Даниил, выручил. – Подмигнул Алексей. – С праздником тебя, С Днем Победы!

— И Вас также! – Мальчик ушел в свою компанию.

 

«Вот так и наша жизнь – течет и бурлит, встречая временами на пути преграды и пороги, — подумал Алексей, посмотрев за борт. – И порой никто не знает, что тебя ждет за очередным поворотом судьбы – маленькое извилистое русло, привычное с детства, или новая, доселе неведомая широкая река, которая может перевернуть всю твою жизнь».

Двенадцать лет тому назад, Алексей, как никто другой, убедился в том,  что пути Господни неисповедимы.

На сайте для инвалидов он познакомился с Дашей, которая училась на психолога на четвертом курсе МГУ. Когда Алексей увидел фотографию Даши, что-то знакомое показалось ему в чертах её лица. Казалось, что он уже её где-то видел. И это был не сон, как в случае с Оксаной перед девятым классом, нет. С этим человеком он действительно где-то встречался. Но где?

Задача для Николушкина оказалась не такой уж сложной. Для начала нужно было лишь правильно составить исходное словосочетание, и Алексей его составил – «Даша из Москвы».

Знакомых в Москве у Алексея было немного, не больше десятка, а девушка с таким именем среди них – только одна.  Точно! Он вспомнил тринадцатилетнюю Дашу, ту белокурую стройную девочку с длинными волосами, которая вместе с ним лечилась в Центре у Скворцова! За эти годы Даша, конечно же, изменилась, превратилась из симпатичного подростка в настоящую красавицу, но Алексей по фотографии все же её узнал!

При переписке Даша подтвердила, что у Скворцова тогда лечилась действительно она и была не меньше его удивлена этой случайной встречей на сайте. А случайной ли?…

Через два месяца после виртуального знакомства, у Алексея была командировка в Арбитражный суд Москвы, во время которой они с Дашей встретились. Даша показала Алексею Сад Эрмитаж, Александровский сад и Манежную площадь, Поклонную гору, но и само собой Воробьевы горы – альма-матер Даши. Также вместе они зашли тогда в недавно отстроенный Храм Христа Спасителя.

Эти незабываемые три дня  пролетели как один миг. Николушкину они показались самыми счастливыми в его жизни.

После этой встречи, Алексей стал приезжать к Даше где-то раз в месяц. Через год счастливые молодые люди поженились, а еще через год родился Максимка – здоровенький, крепенький малыш, «Божий Дар» — как его про себя называли Даша и Алексей.

Но не стоит думать, что после этого у Алексея все в жизни шло гладко и без проблем. К сожалению, это было далеко не так. Несомненно, у него появился надежный тыл, а, следовательно, —  и новые силы для преодоления очередных трудностей. И в первую очередь, это было связано с работой.

Пока Максимке не исполнилось два года, Алексей работал на заводе в Молокино, а каждую пятницу в ночь выезжал в Москву. Выходные он проводил с семьей, а в воскресенье в ночь уезжал обратно. С утра в понедельник, не заходя домой, он шел на работу.

Две зимы Даша с маленьким Максимом жили в Молокино, но все равно это было все временно, вопрос с переездом Алексея оставался открытым. Большую часть года Алексей был вынужден жить в разлуке с дорогими и любимыми ему людьми. Выматывали и дороги, не оставляя ему ни дня для отдыха.

Вот так и повторилась судьба Инны – то она постоянно каждый выходной приезжала к сынишке из Микулинска в Березовскую, а теперь – и сам Алексей.

Алексей к тому времени проработал на заводе уже больше одиннадцати лет. Несмотря на то, что Владимирская дала ему отличную характеристику, и то, что за две тысячи шестой год у Николушкина была грамота в номинации «Лучший юрист Молокинского Сталеплавильного завода», найти работу в Москве ему было очень-очень сложно.

Сначала в резюме он указывал свою инвалидность, из-за чего откликов на него не было вообще. После того, как Николушкин догадался убрать эту строчку, отклики пошли.  Было много и льстивых комплиментов на собеседованиях, где работодатели удивлялись его опыту и достижениям, но дальше этого дело не шло. Телефон предательски молчал, во второй тур собеседований инвалида с детства никто не приглашал.

Родители естественно были против того, чтобы Алексей уезжал в Москву, хотели, чтобы Даша с Максимом сами переехали на ПМЖ в Молокино, имея в виду то, что здесь у Алексея имеется отдельная квартира.

Глядя вокруг, Инна Ильинична и Вадим Степанович умом, конечно же, понимали, что в Москве будет лучше, и в первую очередь — для Максима, для его настоящего и будущего.

В Молокино тем временем закрывались детские сады и школы. Из-за недофинансирования в районной больнице закрылось даже детское отделение, а вместо него остались лишь пять койко-мест с серыми простынями, расставленных в палатах терапии для взрослых с облезлыми стенами и падающей с потолка штукатуркой.

И город, и район приходили в упадок. В Березовской школе осталось семнадцать учеников. Должность директора сократили, сама школа стала филиалом Фалтеевской средней школы.

И это – двадцать первый-то век!

Да, родители Алексея, безусловно, все это видели и понимали. Понимали умом, но не принимали сердцем. Но расстаться с сыном все-таки пришлось.

Не в Москве, а в ближайшем Подмосковье, Алексею с горем пополам удалось найти работу – его взяли на должность начальника юридического отдела алкогольного холдинга с зарплатой, достойной его опыта и стажа. Несмотря на то, что приходилось в половине седьмого утра выходить из дома, а возвращаться вечером в десятом часу, несмотря на то, что много времени отнимала дорога и пробки, Алексей был безгранично счастлив воссоединиться с семьей.

Но это продолжалось недолго. Не выдержав кризиса восьмого года, холдинг развалился. Знакомые Николушкина шутили: «Неужели в кризис люди стали меньше пить, и ваша продукция перестала пользоваться спросом?» Но шутки – шутками, а Алексей оказался на улице.

И опять – поиски работы, резюме, собеседования, которые не увенчивались успехами. В условиях экономического кризиса, требования к кандидатам становились жестче. В глаза уже не льстили, давали понять сразу, что инвалиды никому не нужны.

Даше также не удавалось найти работу из-за слуха. Тем не менее, когда Максим пошел в садик, она нашла подработку через интернет. Даша занималась он-лайн консультациями по психологии и написанием рефератов и курсовых работ студентам. Заработок был небольшой, но он был! К тому же плюс, когда Максим заболевал, она была рядом с ним, не нужно было брать больничных, а работать можно было в любое свободное время суток.

В эту трудную для Алексея минуту, его поддержали все – и Даша, и ее родители – Светлана Геннадиевна и Вячеслав Сергеевич.

Родители Даши были замечательными людьми. Они все жили вместе одной дружной семьей в трехкомнатной квартире.  Приобрести отдельное жилье Николушкины не могли, даже если Алексей продал бы свою квартиру – цены на недвижимость в столице были несопоставимы с молокинскими.

Пять месяцев Алексей не работал. Этот период был для него самым тяжелым в его жизни, пять месяцев показались ему долгими пятью годами. Приходили мысли вернуться на завод в Молокино, но не было уверенности даже в том, что и там его сейчас взяли бы.

И опять помог Господь Бог! Именно Бог, а не случайность, поскольку в последние он не верил. Алексей был уверен в том, что хороших и добрых людей в этом непростом мире человеческих взаимоотношений, ему всегда посылает Господь. Людей, способных понять Алексея и войти в его положение.

Такой чуткой и добросердечной женщиной оказалась и директор фирмы, занимающейся бухгалтерскими и юридическими услугами, Нерадько Ольга Евгеньевна.

Ольга Евгеньевна была на три года младше Алексея, но это не помешало ей на собеседовании рассмотреть в Алексее то, что не замечали более зрелые, умудренные жизненным опытом потенциальные работодатели. Она ни на секунду не усомнилась в работоспособности Николушкина, и уже на следующий день после собеседования, Алексей вышел на работу. Возможно, так случилось еще из-за того, что незадолго до знакомства с Алексеем, у Ольги Евгеньевны умерла двоюродная сестра, также инвалид детства, работающая бухгалтером в той же фирме.

Характер работы Алексея немного изменился. Если на молокинском заводе и в алкогольной компании он привык защищать интересы одной организации, то в консалтинге клиентов было много, одновременно приходилось заниматься проблемами разных заказчиков. Но Николушкин с этим довольно-таки быстро освоился, а через год ему показалось, что его загруженность небольшая, что он может работать больше, за другие деньги.

Но новых клиентов в фирме не было. Зато к нему за юридической помощью стали обращаться его знакомые в частном порядке. За годы, прожитые в Москве, круг его знакомых постепенно расширялся.

После долгих раздумий и недели бессонных ночей, Алексей решился на разговор с Ольгой Евгеньевной. Он собрался в «свободное плавание». Николушкин хотел открыть небольшой собственный бизнес в сфере юридических услуг, при этом оставить за собой клиентов фирмы на взаимовыгодных с Нерадько условиях, поскольку их фирма в основном специализировалась на бухгалтерских услугах, а юристом Алексей работал в ней один.

И она на это согласилась, поддержала его, за что Алексей в очередной раз был ей очень благодарен. Ольга Евгеньевна стала для Алексея уже не начальником, а деловым партнером.

И вот уже четыре года Алексей занимается собственным бизнесом. Спрос на его услуги есть, клиентская база расширяется год от года.

Приходилось очень много ездить, поскольку клиенты находились в разных районах Москвы, но это его ничуть не пугало. Напротив, он был рад свободному графику, рад тому, что ни от кого не зависит. Ни у кого не нужно было куда-то отпрашиваться в случае необходимости, брать больничный.

Даша также продолжала работать через интернет. Четкость в выполнении заказов и уникальность всех её работ (не скаченных с Интернета), с годами расширяли базу и её заказчиков.

В летний период с заказами у них было затишье, но это Николушкиным тоже на руку – появилась возможность целыми летами жить в Березовской (а перед этим Алексей лет пятнадцать отдыхал летом недели по две, не больше, впрочем – как все в наше время).

Некогда казавшийся большим березовский дом, построенный Ильей Федоровичем, как ни странно, для трех семей из шести человек, стал маловат. И в прошлом году Алексей вместе со Степанычем затеяли стройку второго летнего двухэтажного дома для Николушкиных. Дом построили рядом, на месте старого двора, где когда-то находилась Жданейка. В этом году летом они уже планировали заняться внутренней отделкой дома.

СЕЛЬСКАЯ ПРОЗА - И. Овинин - "Под сенью извилистых берегов"

Максим, уставши за день, начал зевать.

— Макс, ну-ка не спать! – Усмехнулась Даша. – Сейчас через пятнадцать минут уже будет праздничный салют на Красной площади. И вообще, пора уже идти наверх, на открытую палубу.

— Мам, ты иди, — ответил Максим, — а мы с папой через пять минут придем, хорошо?

— От мамы секреты, так значит, да? – Возмутилась полушутя Даша.

Максим покраснел.

— Дашунь, не ворчи, тебе не идет. – Успокаивал Алексей. – Поднимайся одна, мы скоро.

— Ну, хорошо, пойду пока места займу. – Даша встала и направилась к выходу.

Алексей посмотрел на сына:

— Что ты мне, сынок, хотел сказать?

— Папа! – Лицо Максима сделалось очень серьезным. – Я давно хотел тебя спросить, только не обижайся. Я ведь уже не маленький и все понимаю. Мне что, дедушка Вадим неродной?

— А почему ты так решил? – Удивился Алексей.

— У нас с тобой другая фамилия, у тебя отчество Викторович, а не Вадимович, да и называешь ты его не папой, а Стыпанычем…

Алексей взял Максима за руку.

— Видишь ли, Максим. – Не спеша начал Алексей, подбирая каждое слово. – К сожалению, иногда бывает так, что у человека два папы. Помнишь, ты мне сам рассказывал как-то про мальчика, с которым Вы занимаетесь рукопашным боем, про Сёмку Елисеева, у которого два папы?

Максим молча, кивнул.

— Нельзя в этом случае применить пословицу, что один хорошо, а два – лучше, нет! Хорошо тогда, когда у человека один папа на всю жизнь, но и два все же иногда бывает. Вот и у меня с Сёмкой так случилось.

— А где твой первый папа? – Поинтересовался Максим.

— Он недавно умер. Но, так получилось, что я его вообще не знал, никогда с ним не разговаривал и видел лишь издалека два раза. Поэтому я всегда считал своим единственным отцом Вадима Степановича, хотя и называю его по имени-отчеству. А что касается тебя, так тут вообще без вариантов – кроме дедушки Славы, у тебя был и есть только один дедушка – дедушка Вадим. И ты у него – самый что ни на есть родной и единственный внук. И для тебя он тоже родней родного.

Максим очень внимательно случал отца.

– Он тебя любит больше всех на свете, души в тебе не чает! Вы с ним часто разговариваете по телефону, он постоянно интересуется, как у тебя дела. Ты только вспомни, какой он для тебя летний дом в Березовской строит?! Не дом, а целый дворец, в котором будет даже собственный бильярд! В твоем классе, навряд ли, у кого-то еще настоящий бильярд дома есть.

— Да, и на шестьдесят четвертом этаже в ресторане тоже никто не был из наших, это уж точно. – Вставил, улыбнувшись, Максим.

— Вот-вот, мы все тебя очень любим и все делаем для тебя, потому как ты у нас единственный и неповторимый. — Алексей по-доброму потрепал сына по голове. – А дедушка Вадим столько тебе всегда интересного рассказывает, всегда придумывает для тебя разные увлечения, вы с ним в лес ходите вместе, на Извилиху. И вообще – он, бабушка Инна и старенькая бабушка Полина — все ждут — не дождутся, когда закончится май, и ты снова приедешь к ним на каникулы.

Максим сразу заметно повеселел.

Николушкин не обманул сына по поводу Витьки. Он действительно умер три года назад. О его смерти Алексей узнал случайно, в разговоре. Говорили, он подавился косточкой, когда ел рыбу, и спасти его не смогли. Где похоронили его, Алексей тоже не знал, по крайней мере – не в Березовской.

Максим посмотрел за борт.

— Пап! А что тебе больше нравится – Москва-река или Извилиха?

Алексей улыбнулся:

— А сам-то, как думаешь?

— Наверно, все-таки Москва-река. Смотри, какая она широкая! По ней теплоходы ходят, очень интересно. Столько достопримечательностей на её берегах.

— А вот и не угадал! – Ответил Алексей. – Извилиху я люблю намного больше. Я её знаю с детства, там моя родина. По её извилистым берегам я со Степанычем белые грибы собирал, а они для меня будут дороже любых московских достопримечательностей! Но твои рассуждения я тоже могу понять, ведь у тебя родина – Москва.

— Папа! А мы с тобой и с дедушкой Вадимом сходим в этом году на Хмельное Взгорье, в ваши луга, где вы косили? Ты же обещал.

— Даже не знаю, Максим. Помню, что обещал. Мне и самому очень хочется. Но дедушка Вадим точно не пойдет, у него здоровье не позволит, а я сам вряд ли найду. За столько лет там, наверное, все изменилось до неузнаваемости. Это раньше, твой покойный прадедушка Илья там каждый год кусты вырубал, чистил. А сейчас там просто лес вместо луга, вот и все.

— А может нас с дедушкой вместе дядя Саша Басов на машине довезет посмотреть, если попросить его? – Не унимался Максим.

— А вот это, наверное, можно организовать, ты прав. – Алексей посмотрел на часы. – О, сейчас уже салют будет, пойдем скорее к маме наверх.

На открытой палубе собралось много народу, не без труда Алексей с Максимом протолкнулись к Даше. Через три минуты грянул первый залп, и небо над Москвой-рекой озарилось праздничным фейерверком  – главным салютом страны.

— Ух, ты, красотища-то, какая! – Восторгался увиденным Максим. – Никогда такой красоты не видел!

Он взял у отца фотоаппарат и начал снимать салют на видео. Алексей, обнял за плечи Дашу, и они с улыбкой стали наблюдать за сыном.

— Леш, прости, пожалуйста, я понимаю, что это несколько неуместно, но я именно сейчас, под залпы салюта, хочу тебе задать один вопрос, можно? – осторожно спросила Даша.

— Да, конечно, моя милая!

— Как у тебя продвигается работа над твоей книгой? Ты мне почему-то ничего не рассказываешь, в секрете все держись.

— Ой, Дашунь, да нет никакого секрета. Просто рассказывать нечего – ничего не получается, вот и все! – Усмехнулся Алексей. – Уже полтора месяца сижу на второй странице.  Никакого писателя из меня не получится, а эту бредовую идею нужно побыстрее выкинуть из головы.

— Вот еще! – Возразила Даша. –  Такая замечательная идея, а ты хочешь сдаваться? Ты не тот человек, который так легко может сдаться. Уж кто-кто, а я тебя знаю. Все у тебя получится! Просто сейчас в Москве у тебя работа, клиенты, и ты не можешь сосредоточиться. А вот через месяц приедем в Березовскую, там на тебя нахлынут воспоминания детства и юности, и все будет хорошо! А еще лучше – с ноутбуком будешь уходить на берег Извилихи, как художник с мольбертом. – Даша засмеялась. – А я у тебя буду и корректором, и редактором.

— Ты, правда, так считаешь? – Алексей посмотрел на жену.

— Конечно! – Ответила Даша. – А еще можно попробовать загадать.

— А как?

— Вот если сейчас над нами в небе  вспыхнет красный шар, то у тебя точно все получится, а если другого цвета, то поступай, как хочешь, я настаивать не буду.  Давай?

— А давай! Будь что будет! – Согласился Николушкин и махнул рукой.

Через секунду огромный красный шар в московском небе распался на сотни маленьких огненных дождинок, которые тотчас же устремились вниз.

— Дашка! – сквозь залпы салюта закричал Алексей. – Как же я люблю тебя!!!

Он еще сильнее обнял жену, поцеловал её и посмотрел на Максима, который самозабвенно продолжал снимать салют.

— А у твоей книги будет счастливый конец? – Поинтересовалась Даша.

— Конечно, счастливый! Я думаю, что даже – очень счастливый! Потому как истинную цену счастья можно познать лишь тогда, когда к человеку оно приходит не сразу, как к баловню судьбы, а после всех трудностей и испытаний, которые ему довелось пережить; когда человек шел к нему долго, и, не смотря, ни на что, всегда верил, что своё счастье рано или поздно он обязательно найдет.

Счастье… А что это такое?  Если бы кто-то его спросил, то Николушкин бы не раздумывая, ответил, что счастье – это состояние души человека, у которого многое сложилось в жизни, и есть всё (ну или почти все), для того, чтобы почувствовать себя таковым.

Алексей чувствовал себя по-настоящему счастливым. И для этого у него было все – Даша, Максим, любящие родители, Извилиха, Березовская, где он со своей семьей проводил все отпуска, любимое дело, которым он занимался уже двадцать лет.

Но в этом была ни только его заслуга. Напротив, в том, что он достиг, Николушкин без ложной скромности, отводил себе лишь малую роль.

Он был бесконечно благодарен своей матери, которая посвятила ему всю свою жизнь. Она заботилась о нем с первого дня, всегда и везде была его Ангелом-хранителем, лечила его, отдав сыну, лучшие годы своей невозвратной молодости, воспитала его, выучила.

Он был благодарен Вадиму Степановичу за все то, что он ему дал, за помощь, за поддержку, за то, что он стал для него настоящим отцом.

Он был благодарен бабушке, покойному дедушке и тете Вере, которые, не смотря ни  на что, делали его детство счастливым.

Он был благодарен хорошим людям, таким как Дроздова, Климовичи,  Владимирская, Нерадько, и многим другим за то, что они поддерживали его в трудную минуту, верили в него и помогли выйти в люди.

Он был благодарен Судьбе за то, что в его жизни были такие люди, как покойный Дмитрий Семенович Дубровин и Роман Сергеевич Зернов. Они являли собой для Алексея образец стойкости, несгибаемости и мужества, были и остаются для него примерами достойными подражания, на которые он ровняется всю свою жизнь.

Он  был благодарен Светлане Геннадиевне и Вячеславу Сергеевичу, которые относились к нему как к сыну и помогали растить Максима.

Он был благодарен Даше и Максиму, за то, что они у него есть.

Он был благодарен Богу за… ВСЕ.

И в эту минуту Алексею казалось, что он уже достиг вершины Счастья, не подозревая, что от этой самой вершины его отделяют еще пять минут.

— Ой! – Даша зажала рот рукой и ринулась сквозь толпу к выходу. Испугавшись за неё, Алексей с Максимом побежали следом.

— Что с тобой, Даша? – Спросил Алексей, когда она вышла из туалета. – Тебя же раньше никогда не укачивало на теплоходе. И аппетит, к тому же плохой который день. Ты не заболела?

На лице Алексея прослеживалось  беспокойство.

— Знаешь, в жизни женщины бывают периоды, когда её немного подташнивает. – Лукаво улыбнулась Даша.

Алексей от изумления открыл рот и застыл на месте. Он больше всего в этот момент хотел обнять Дашу, расцеловать её у всех на виду, сказать, а вернее – еще раз закричать, как сильно он её любит, но продолжал стоять в той же позе, не в силах пошевельнуться, лишь растерянно хлопал глазами.

Увидев, что родители улыбаются, Максим понял, что ничего страшного с мамой не произошло. Он еще раз посмотрел на отца, усмехнулся его виду и тихо сказал:

— Пап! Закрой рой! Некрасиво же, люди кругом.

И в этот момент они вместе с Дашей громко расхохотались над Алексеем, над его рассеянным видом.

И за этим громким и счастливым смехом, Алексей даже не слышал последние залпы салюта. Он смотрел на Дашу с Максимом глазами, полными радости. Они просто искрились от счастья! В них было столько любви, нежности и благодарности, что этого вполне хватило бы ни на один десяток людей.

СЛАВА БОГУ ЗА ВСЁ!

На фоне разноцветного праздничного неба, кремлевские звезды величаво проплывали над гранитными берегами.

СЕЛЬСКАЯ ПРОЗА - И. Овинин - "Под сенью извилистых берегов"

Март – декабрь 2015 года.

 

 

БУМЕРАНГ ДОБРОТЫ

(Рассказ-быль)

У роддома Ларису с цветами  никто не ждал. В серый, ненастный февральский день, пока Ромка был в школе, мать Ларисы, Анна Михайловна, приехала за дочерью на такси, которое уже через семь минут остановилось около панельной пятиэтажки на окраине маленького провинциального городка.

То, что у Арсения были проблемы со здоровьем, Лариса заметила с первых дней. Когда ему исполнилось четыре месяца, Лариса по совету районных врачей повезла сына на обследование в областную больницу. Вердикт врачей оказался, как приговор, очень суровым – у мальчика ДЦП, очень плохой слух, скорее всего, будут проблемы не только с речью, но и с интеллектом.

Вернувшись домой, Лариса немедленно позвонила матери и попросила, чтобы та пришла, несмотря на поздний час.

— Мама, — рассказывала Лариса вся в слезах, — ты только представь, если он будет глухонемым и умственно отсталым?!

— На все Божья воля, — ответила Анна Михайловна. – Будем растить такого, какого Бог дал. Успокойся, дочка, а может все еще и обойдется.

Лариса подошла к матери, взяла её за руку и посмотрела ей в глаза:

— Ты знаешь, а я тебе не все рассказала.

— Ну что еще, — встревожилась Анна Михайловна, — говори же, не томи.

Лариса отошла к столу, села и закрыла глаза руками. Думала, хватит сил произнести это, глядя в глаза матери, но не смогла.

— Они мне предложили оставить его там, правда, не сегодня, а сказали, что нужно через неделю подъехать.

— Что значит «оставить»? – не сразу поняла Анна Михайловна смысл слов дочери, — на госпитализацию что ли? Уже какое-то лечение начнут?

— Да нет, мам, ты не поняла. Оставить в доме инвалидов. А я сказала, что… подумаю.

Анна Михайловна почувствовала, что земля уходит из-под ног и потемнело в глазах. Она еле-еле успела облокотиться на стол и сесть.

— Ларка, — чуть слышно прошептала она, — ты что говоришь? Ты вообще – в своём уме? Как у тебя язык повернулся?

— А что, «Ларка», — у Ларисы, как ни странно, слезы высохли, и она повысила на мать голос, — Мне, между прочим, только двадцать восемь лет и на себя плевать я не собираюсь. Я с одним Ромкой и то никак не могла свою жизнь устроить. Ты помнишь, год назад, как этот негодяй сразу сбежал, когда я сказала ему, что беременна? А что теперь? Двое детей, да к тому же один – инвалид. Кому я нужна? – она снова заплакала.

Анне Михайловне казалось, что она видит какой-то страшный сон. Она не узнавала своей дочери.  В висках, словно набат, безжалостно стучали слова Ларисы.

— Замолчи! – из последних сил сказала Анна Михайловна. Она почувствовала жжение в груди, а голова раскалывалась  от боли. – Сейчас же замолчи! Если он тебе не нужен, то Арсений будет жить у меня. Но тогда, запомни, не смей, ни мне, ни ему никогда показываться на глаза. Боже мой, и кого же я воспитала?!

Слова матери моментально отрезвили Ларису.

— Мама, — Лариса опустилась перед матерью на колени, — прости меня. Я не знаю, что со мной. Давай забудем этот разговор, мамочка! Я очень вас всех люблю: и тебя, и Ромку, и Арсения! Прости.

Но Анна Михайловна этого уже не слышала: она повалилась со стула, теряя сознание.

В этот вечер Анну Михайловну от дочери увезла скорая с сердечным приступом.

 

…Через два года Лариса в детской поликлинике познакомилась с Инной. Инна также одна воспитывала больного сына – ровесника Арсения, а через год после этого они вместе поехали в Крым на Черное море лечить детей. У Арсения действительно, были проблемы с речью, он плохо слышал и ходил, но разум у мальчика был сохранен полностью.

Поскольку путевок в санаторий не было, они сняли частную  квартиру. Нелегко было им обеим в этот месяц. Целый день расписан по минутам – то грязи, то ванны, то массаж, то физиолечение. А тут еще нужно приготовить то обед, то ужин, а перед этим сбегать в магазин или на рынок – это не санаторий, везде нужно крутиться самим.

Спустя неделю после приезда, когда дети уже спали, Лариса сказала Инне:

— Слушай, а ты не хочешь сейчас прогуляться?

— Как это? – Удивилась Инна. – Куда? Зачем? А дети?

— У меня Сенька не просыпается, да и у тебя Алешка, тоже вроде крепко спит. А через часик мы уже вернемся.

Инна все еще не понимала, куда та клонит

— Объясни толком – куда прогуляться?

— Ты понимаешь, тут такое дело, — начала Лариса, — когда мы с Арсением по набережной идем на массаж, один симпатичный мужчина уже три дня мне улыбается и мне кажется, что я ему понравилась. Он сидит на одной и той же скамеечке. Я вот подумала, а может он и вечером там?

Удивлению Инны не было предела «Как она может, — думала Инна, — о каких-то там мужиках мечтать? Она что сюда, на курорт приехала, за приключениями?» Но она решила не подавать Ларисе никакого вида.

— Нет, Лариска, у меня нет желания знакомиться с мужчинами, извини.

— Слушай, а почему у тебя его нет, желанья-то, — не унималась Лариса. – Может у тебя там, у нас в городке кто-то есть?

— Да нет у меня никого, — сказала Инна и, улыбаясь, добавила, посмотрев на спящего Алешку, — у меня вон, один-единственный мужчина. Он мне нужен, а я – ему.

— Удивляюсь я тебе, Инка, скучная ты какая-то, — с усмешкой проговорила Лариса, — ты даже младше меня, а рассуждаешь, как моя мать. Я уже устала от ее нравоучений.

— Извини, уж какая есть, — без обиды, ровно отвечала Инна, — а учить я тебя не собираюсь. А если хочешь идти – иди, а за Сенькой я присмотрю, если что.

— Да? – обрадовалась Лариса, — спасибо тебе, подружка. Я недолго, через часик вернусь.

Она быстро вынула из чемодана красивое платье, быстро его погладила, переоделась и вылетела из дома пулей, позабыв даже взглянуть на спящего Арсения.

В эту ночь Лариса вернулась в половине пятого утра.

 

Когда Сеньке исполнилось пять лет, Лариса вышла замуж. Борис поначалу был неплохим, только вот выпивал, как казалось Ларисе, больше, чем следовало бы. Она пыталась с ним об этом заговорить, но разговора не получалось – Борис сразу обрывал её на полуслове, а на чем-то настаивать, а тем более ругать его, она боялась – вдруг уйдет и опять с двумя детьми она останется одна.

Если с Ромкой у Бориса более-менее отношения начали как-то складываться (то футбол во дворе иногда погоняют, то на рыбалку в выходной вместе съездят), то Арсения он вообще не хотел замечать. Борис постоянно кричал на пасынка, игнорировал его, он ему все время мешал.

Анна Михайловна постоянно переживала за внука, ругалась с новоиспеченным зятем. Несколько раз пыталась забрать Арсения жить к себе, но Лариса не позволяла ей этого сделать.

— Теперь, — говорила она матери, — у нас полная семья, у мальчишек есть отец, а поэтому Сенька должен жить дома. И если что-то сейчас Борис делает не совсем так, то со временем все наладится.

Из без того больное сердце Анны Михайловны обливалось каждый раз кровью, когда она приходила к дочери. Сенька так боялся отчима, что почти никогда не выходил из своей комнаты, чтобы не показываться ему на глаза.

Как же он радовался, когда приходила к ним бабушка! Анна Михайловна собирала его, шла с ним гулять на детскую площадку. Особенно Сеньке нравилось играть с бабушкой в футбол.

Но больше всего Сеньке нравилось, когда они запускали на поле за своим домом небольшой пластмассовый бумеранг, купленный Анной Михайловной для внука в магазине игрушек.

 

После рождения Галинки, Борис стал пить еще больше. Ежедневные пьянки уже до того стали надоедать уступчивой Ларисе, что скандалы в их доме случались очень часто. Единственным аргументом в споре с женой, были кулаки. Синяки на лице матери троих детей, которые было трудно за гримом спрятать от соседей и знакомых, становились обычным явлением.

Весной того года, когда Арсений собирался пойти в первый класс, в семье Ларисы случилась страшная трагедия. Возвращаясь пьяным домой с работы, Борис попал под поезд, и ему пришлось ампутировать обе ноги.

Озлобленный на весь мир, считая всех вокруг виноватыми, кроме себя самого в произошедшем, Борис целыми днями сидел на кровати и заливал своё горе водкой, которую в окно первого этажа в избыточном количестве доставляли дружки Бориса, пока жена была на работе (после трагедии с мужем, Лариса была вынуждена пойти на работу раньше положенного срока, отдав Галинку в ясли).

Жизнь Ларисы постепенно, день ото дня превращалась в сущий ад.

 

Летом Лариса вместе с Арсением была вызвана на комиссию в районную больницу, где ей выдали направление в школу для слабослышащих детей, которая находилась в областном центре.

Купив все необходимое к школе, в конце августа Лариса вместе с матерью, проводили Сеньку учиться в интернат.

После того, как Сенька уехал, Анна  Михайловна заходить к дочери перестала совсем. Лариса как-то после работы, забрав Галинку из яслей, сама зашла к матери,  пыталась разжалобить её, сказать как ей трудно с Борисом, но Анне Михайловне дочь жалко не было.

— Ты сама в этом виновата, — сухо говорила мать. – Я тебя замуж силком не тащила. Счастья ей, видите ли, захотелось! Но и живи со своим «счастьем».

— Мама! Ну зачем ты так. В чем я виновата? В том, что он под поезд попал, я виновата, я? – Лариса сорвалась на крик.

— Ты виновата в том, что сына предала! Что живет он, из-за тебя не пойми где!

— Ну вот это мне в упрек ставить не надо! —  Лариса зло посмотрела на мать. – Ты же прекрасно знаешь, что не по своей воли  его туда отдала, а потому, что его в обычную школу брать не хотели и посоветовали школу для слабослышащих.

—  Советчики, — бросила Анна Михайловна, — они тебе уже один раз присоветоветовали. Не образумь я тогда тебя, вообще бы сейчас уж поди и  живых-то Арсеньки не было бы.

— А вот это сейчас вообще к делу не относится, — на лице Ларисы проступили багровые пятна.

— Все относится, — закричала Анна Михайловна. – Почему-то у Инны Алешка пошел в обычную школу, а не уехал неизвестно куда. А ей, между прочим, тоже «советовали»!

— А ты не ровняй Сеньку с Алешкой! У Алешки слух нормальный и он может учиться в нормальной школе.

— Да не успокаивай ты себя, бессовестная, — Анна Михайловна  не могла спокойно смотреть на дочь. – Да, не глухой, но как у него руки дрожат из-за ДЦП! Ведь у него форма намного тяжелее, чем у Сеньки: он ручку держать не может, палочки с крючками не может писать, Инна говорила. Сколько она порогов оббила, сколько всяких справок достала, чтобы он учился здесь! И он здесь учится! И не потому, что хорошо слышит, а потому, что Инна – мать, а не кукушка!

— Мама! – закричала Лариса. — У твоей любимой Инны в семье один инвалид, а не двое! Если б она с моё хлебнула, посмотрела бы я на неё.

— То, что у тебя Борька на первом месте, а не Сенька, это я знаю, и уже давно не удивляюсь! — Анна Михайловна из последних сил старалась себя сдерживать. – Я б давно тебя родительских прав лишила, если б мой возраст позволял опекунство над Сенькой оформить. И учился бы он у меня тоже здесь, а не там, и жил бы у меня. Лучше без матери, чем с такой!

— Мам, что ты такое говоришь?

— Уходи отсюда немедленно, — потеряв самообладание, кричала Анна Михайловна, — я не хочу раньше времени  из-за тебя на тот свет отправляться. Я еще Сеньке нужна. Уходи!

Молча собрав Галинку, Лариса быстро вышла, сильно хлопнув дверью.

 

Так и проучился все восемь лет Сенька в интернате. Когда Лариса его привозила на каникулы, он всегда теперь жил у бабушки. Домой его не тянуло. Ромка к тому времени женился и жил отдельно,  мать целыми днями была на работе, а смотреть на вечно пьяного отчима не было никакого желания.

То ли дело у бабушки. Анна Михайловна и пирожков испечет, и блинчиками накормит, и поговорит с внуком по душам, и совет ценный даст.

Иногда по вечерам Арсений во время каникул заходил к матери, но разговора по душам почему-то не получалось. Вечно задерганная и измотанная, Лариса после работы постоянно была чем-то занята: постоянные варка, стирка, мытьё Бориса, бесконечные просьбы Галинки, а на сына и времени не оставалось. Чужим ощущал себя в собственном доме Арсений, чужим.

После школы-интерната Арсений по линии УПП ВОГ выучился на радиомастера, а когда вернулся домой, бабушка через знакомых помогла ему устроиться на работу в телеателье.

Несмотря на то, что когда Арсений учился последний год, Борис умер, и мать с сестренкой жили в квартире одни,  он все равно жил с Анной Михайловной в её частном доме без удобств.

 

Когда Анну Михайловну парализовало, Арсению уже шел двадцать шестой год. Проснувшись от дневного света, Арсений понял, что проспал на работу. Он удивился, почему бабушка не разбудила его вовремя. Открыв дверь, Арсений увидел, что Анна Михайловна лежит на спине, уставившись в одну точку на потолке, и пытается что-то сказать.

— Бабушка! – испугался Арсений, — что с тобой, любимая! Ну, скажи что-нибудь, пошевели  хотя бы рукой, — Арсений заплакал. Анна Михайловна не шевелилась, лишь по-прежнему издавала непонятные звуки.

Первым делом Арсений позвонил матери. Лариса пришла через двадцать минут.

— Мама! – бросился к ней Арсений, — что делать?

— Сначала успокойся, — сказала Лариса, — я сейчас вызову скорую, а потом что-нибудь придумаем.

Приехала скорая, но забирать в больницу Анну Михайловну отказались. Сказали, что они в таком возрасте парализованных не госпитализируют, и просто выписали лекарств.

— Ну и что теперь, мама? – спросил Арсений, когда уехала скорая.

— Ничего, — спокойно ответила Лариса, — я сегодня пойду к заведующему дома престарелых и встану на очередь. Как только очередь подойдет, мы с тобой её туда отправим и будем регулярно навещать.

— Я свою бабушку никуда отдавать не собираюсь! – твердо заявил Арсений.

— Что-что? – переспросила Лариса. – Что значит «не собираюсь». Я работаю, ты тоже работаешь. Кто с ней будет сидеть, а? Ты не знаешь, что это такое, а я за Борькой (Царство ему небесное) десять лет судно повытаскивала, с меня хватит! Вот где мне это! — Лариса большим пальцем левой руки провела по горлу. — Сдашь, как миленький, еще спасибо мне скажешь потом, что место нашла.

— Я свою бабушку никуда сдавать не собираюсь, — повторил Арсений. — Мы переедем с ней к тебе в мою комнату, потому что здесь нет горячей воды, и будем жить. Я сам буду за ней ухаживать.

— Сам? – усмехнулась Лариса. – А не слишком ли ты самонадеянный, как я на тебя посмотрю? Справишься ли ты сам, без помощи? Посмотри на себя, ты же сам инвалид!

— А нам с бабушкой нужна от тебя лишь одна маленькая помощь.

— Какая же, позволь узнать?

— Не мешай нам! — сказал Арсений, глядя матери в глаза, развернулся и пошел в комнату бабушки.

 

Анна Михайловна не могла говорить и двигаться, но все слышала и понимала. Из её глаз текли слезы.

Нет, это не были слезы обиды и горечи. Их она выплакала давным-давно,  и сейчас осознавая разумом, что произошло, она ничуть не удивилась реакции Ларисы. Её слова не вызвали у неё никаких чувств, не расстроили её.

Анна Михайловна плакала от радости. От радости за Арсения. За то, что он вырос таким замечательным человеком. А еще она плакала от того, что бумеранг, запущенный её четверть века назад, вернулся к ней.

 

Анна Михайловна пролежала три с половиной года. Нельзя сказать, что Лариса безучастно относилась к матери, но все же большую часть забот на свои плечи взял Арсений.

Он по договоренности с заведующей ателье, брал радиоаппаратуру ремонтировать на дом, чтобы больше времени проводить дома, с бабушкой. Он готовил ей, кормил с ложечки, ухаживал. Он читал ей вслух интересные рассказы. И так было до её последнего дня.

 

Вскоре после похорон, Арсений уехал в областной центр, где с помощью друзей по интернату ему удалось найти работу по специальности и получить комнату в общежитии. Через год Арсений женился, и у него родилась дочка Анечка.

Вот только с матерью они общаются  редко.

2011 год

Читайте также:

Самый старый в мире действующий автомобиль

Самый старый в мире действующий автомобиль

Какими были автомобили лет этак 120 назад, мы можем узнать только из книг, изображений и старых фотографий. Что-то можно найти ...
Тег «Далее»
Барон Корф из "Бедной Насти" - циник, подлец или благородный человек?

Барон Корф из «Бедной Насти» — циник, подлец или благородный человек?

В свое время сериал "Бедная Настя" взбудоражил сердца и умы многих телезрителей. Судя по отзывам на сайтах, он и сейчас ...
Тег «Далее»
СЕЛЬСКАЯ ПРОЗА - И. Овинин - "Под сенью извилистых берегов"

СЕЛЬСКАЯ ПРОЗА — И. Овинин — «Под сенью извилистых берегов»

ОТ АВТОРА  Дорогие читатели! Книга, которую Вы держите в руках, была задумана более  пятнадцати лет назад. Несколько раз за это ...
Тег «Далее»
Интересные факты из фильма "Крепостная"

Интересные факты из фильма «Крепостная»

Самые интересные факты из фильма "Крепостная" Работа в фильме "Крепостная" была довольно трудна. Но у Екатерины Ковальчук было все время ...
Тег «Далее»

Книга по фильму «Крепостная». Что покажут в 3 сезоне сериала «Крепостная»?

Книга по фильму "Крепостная". Что покажут в 3 сезоне сериала "Крепостная"? О сериале "Крепостная" 2019.  Не стану повторять то, о ...
Тег «Далее»

Детские книги о любви

Хотелось бы поговорить о книгах, которые помогут рассказать ребенку про такое светлое чувство,  как любовь. Детям трудно понять, что это ...
Тег «Далее»
Мультфильм про Титаник

Мультфильм про Титаник (все мультики, что нашла в сети)

Вы на нашем сайте уже прочитали повесть "Книга про Титаник для детей"? (Кто еще не читал, но желает прочитать вместе ...
Тег «Далее»
новогодний рассказ

Новогодний мандаринчик или Ностальгия по детству — рассказ

Новогодний рассказ...Ну какой же Новый год без мандаринов и оливье? 🙂 Да никакой!!! Еще со времен СССР я ждала заветный ...
Тег «Далее»
Книги для пожилых людей. Что почитать пожилым?

Книги для пожилых людей. Что почитать пожилым?

Зачастую у пожилых людей много свободного времени. Это понятно, если дети и внуки уже выросли и живут отдельно. Хотя бывают ...
Тег «Далее»
Дневник многодетной мамы

Дневник многодетной мамы — мамы тройняшек

Книга- дневник многодетной мамы - мамы тройняшек - понравится каждой мамочке или новоиспеченной бабушке. Вам тяжело одной справляться с малышом? ...
Тег «Далее»
о воспитании детей, о семейной жизни

Список книг о воспитании детей, о семейной жизни

Подборка нескольких интересных и полезных книг, касающихся взаимоотношений в семье, о многодетных семьях, о двойняшках, о тройняшках, о воспитании детей, ...
Тег «Далее»

Интересное чтение подросткам

Многие родители задумываются, что почитать подросткам? В этой статье подборка книг для детей среднего школьного возраста. Может быть, благодаря этим ...
Тег «Далее»
Книги про Титаник

Самые интересные книги про Титаник (большой список)

Книги про Титаник (большой список). Титаник - великолепное огромное судно, отправившееся в свой первый и последний рейс. Корабль Титаник был ...
Тег «Далее»
Что почитать женщине на досуге

Что почитать женщине на досуге?

Что почитать женщине на досуге? - подборка интересных книг. С этими книгами вы никогда не соскучитесь.  ... Ваши дети уже ...
Тег «Далее»