Фанфик по сериалу «Бедная Настя» — СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ — Часть 4

Поделиться статьей 

 

Тип фанфика:  Повесть о любви. Альтернатива сериала «Бедная Настя»

Анна, несмотря на дворянское воспитание и образование, осознает себя лишь крепостной и категорически отказывается связывать свою судьбу с Владимиром. Она убеждена, что крепостная барону не пара. Что остается делать влюбленному в нее Корфу? Ведь Анна так упряма… Она по природе умна, скромна, глубоко нравственна и добра. Чуткая, чистая душой и ранимая девушка — мечта для Владимира.

Фанфик по сериалу «Бедная Настя»  — СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ? Часть 4

Герои фанфика:  Владимир Корф, Анна Платонова, Михаил Репнин, Иван Иванович КорФ, Варвара, Никита и возможно другие.

Время и место действия:  1840 год. Дом Корфов на Фонтанке в Петербурге. Поместье Корфов. Двугорский уезд под Санкт-Петербургом.

Примечания автора:

В этой повести я постаралась воссоздать несколько иной образ Анны Платоновой, отличный от сериального. Это очень милая и обаятельная девушка 18ти лет. Она по природе умна, скромна, глубоко нравственна и добра. Чуткая, чистая душой и ранимая. С сильным характером. В силу возраста несколько наивна. Испытывает глубокие искренние чувства к Владимиру Корфу, с ним почтительна, не желает ломать ему жизнь, полагая, что по причине социального неравенства брак или связь с ней принесет лишь одни несчастья барону… Что же заставит Анну изменить своим принципам?

Мне отчего-то кажется, что любовь Владимира Корфа к Анне не может быть слепа: то есть это глубокое чувство должно иметь под собой прочный фундамент, а именно: его должна, прежде всего, приводить в трепет внутренняя чистота и духовность Анны, а ее внешность — лишь приятное дополнение к ее милому облику…

P.S. Анна в этой повести — дочь крепостных и побочной дочерью П. М. Долгорукого не является.

Ссылка на ЧАСТЬ 1

Ссылка на ЧАСТЬ 2

Ссылка на ЧАСТЬ 3

 

Ах, от господ подалей;
У них беды себе на всякий час готовь,
Минуй нас пуще всех печалей
И барский гнев, и барская любовь…
Из комедии «Горе от ума (1824)
А. С. Грибоедова (1795— 1829). Слова горничной Лизы

Анна в слезах вбежала в свою комнату и ничком упала на кровать. До чего дошёл Корф! В дни недомогания она была особенно раздражительной и даже плаксивой. А Владимир, как и в былые времена, решил довести ее. Неужели вернулся прежний молодой барон, с его насмешками и издевательствами над ней?

— Владимир, ох, Владимир, — всхлипывала в подушку девушка.

В дверь робко постучались. Вошла Маруся:

— Ваши лекарства, барышня, — и поставила на столик поднос.

Ну какая она барышня! Она вновь крепостная Корфа. У нее ничего нет! Даже свободы… Анна села на кровати, обхватила колени руками и уткнулась в них головой. Вновь заплакала. Услышав шум открываемой двери, обернулась. На пороге комнаты появилась Ирочка:

— Аня, Владимир Иванович тебя…

— Я не хочу ничего о нем слышать! — Платонова прикрыла уши ладонями.

— Владимир хочет еще раз поговорить с тобою. Разреши ему войти, пожалуйста. Только ты прежде сама успокойся, Анечка… Он рвётся к тебе, говорит, что ночевать у нас останется, прямо в гостиной, если не поговорит с тобой… но я прежде зашла сюда, чтобы успокоить тебя.

— Он….он говорил, чтобы я собиралась в поместье, что мне не место в городе. — Анна снова всхлипнула.

— Это ты сама придумала и сказала, Анечка… Ты совсем все не так понимаешь!

— Но Владимир это подтвердил! И лишил меня вольной, он не уважает меня…

— Это не так, Анна, умоляю, пусть он войдет. Позволь ему повиниться пред тобою.

— Корф… хочет повиниться перед своей крепостной? Пусть ночует в гостиной…

— Анна, поговори с Владимиром! Он выписал тебе вольную… я видела ее своими глазами…

— Ах! Да?? Так что же он говорил?… Он мне столько всего наговорил, Ирочка…

— Все, все, успокойся… Барон искренне сожалеет… Все, я его зову, — заявила Ира.

— Хорошо, я с ним поговорю, но только не здесь. — Анна, свесила ножки с кровати, оглядела комнату. Она показалась ей слишком девичьей, слишком… нежной. Ей померещилось, что ежели Корф сюда войдёт, он непременно разгадает некую ее тайну. — Я сама выйду к барону в гостиную.

— Вот и славно. Мы с ним договорились о театре… Премьера через четыре дня…

— Ира, я не пойду в театр!

— Ну полно, Анечка, полно… — Ирина приобняла подругу за плечи, погладила по белокурым волосам, — ты, главное, успокойся и иди… иди к нему.

Анна, внутренне трепеща, вошла в гостиную. Владимир стоял у окна, положив на подоконник руку. Склонился над оставленной ею книгой «Бедная Лиза», держа ее в другой руке. Строгий его профиль выделялся на фоне темно-бордовых портьер, а со стороны окна его освещали лучи заходящего, проглянувшего впервые за день, солнца.

Услышав шаги и шелест юбок, он обернулся, захлопнул книгу. Лицо его выражало, как показалось Платоновой, некоторое смущение и еще целую гамму неясных чувств.

— Анна Петровна, присядьте, прошу вас.

Они сели на козетку. Девушка внимательно посмотрела на мужчину. Что он еще желает ей сказать? Мыслимо ли: гордый барон хочет извиниться перед своей крепостной… Глаза его чуть покрасневшие, воспаленные, явно хранившие следы усталости и многодневного напряжения, пытливо смотрели на девушку. Плотно сжатые губы Владимира слегка подрагивали, словно он хотел заговорить, но все не мог решиться.

— Анна, я… приношу вам свои извинения. Я был неправ. Вспылил и наговорил вам много неподобающего. Но и вы должны понять, что…

Анна сидела и смотрела в глаза Владимира, вглядывалась в его лицо. Словно она видела его впервые. Ресницы черные, длинные, чуть прикрывали глаза, когда он начинал говорить, крылья носа трепетали. Гладкие, чуть выступающие скулы были мраморно-бледными. При сильном же волнении они покрывались едва заметным румянцем. Зрачки его глаз, так часто меняющие цвет при разном освещении, и в зависимости от цвета одежды Корфа, казались теперь темно-синими, в крапинку. Нижняя губа чуть пухлее верхней, но четко очерченная. Барон ее сейчас закусывает… Значит, волнуется… На подбородке ямочка, а чуть левее — россыпь мелких родинок. Темная челка доходит до красиво изогнутых бровей, закрывая половину лба и придает лицу Владимира совершенство, завершенность. А короткая же мужская стрижка, так модная нынче, делает облик барона по-мальчишески трогательным.

Руки мужчины, соединенные в замок, также выдают нервозность. Анне захотелось прикоснуться к ним, накрыть их своей ладошкой. Она непроизвольно сильнее сжала пальцы в кулачки, стараясь побороть искушение.

— Что… что я должна понять, Владимир Иванович?

Корф ответил чуть хриплым и тихим голосом:

— Что выходить одной небезопасно, знакомиться и доверять людям даже в храме тоже нелепо… А меня еще раз прошу простить, Анна… Я… Не имел намерения вас ни обидеть, ни оскорбить.

Корф потянулся за желтым свертком на столе.

— Вот ваша исправленная вольная, Анна. Завтра мы с вами съездим в институт. Попробуем договориться о вас. Да-да, разумеется, вам нужно поехать со мной. Вы в состоянии? Здоровье позволяет?

— Барышня, простите. Но барышня, Ирина Михайловна, просила напомнить вам: вы забыли принять лекарства. Оставили их на тумбочке в вашей комнате, — робко сказала подошедшая Маруся.

— Как можно столь легкомысленно относиться к своему здоровью, Анна? — возмутился барон, когда служанка вышла. И тут же осекся: опять он взялся за свое… снова этот воспитательный тон! Через мгновенье уже мягче добавил, кивая на лекарства: — Пейте. Пейте.

Анна промолчала и послушно выпила все, что необходимо. Лишь бы Владимир не продолжал разговор на столь неудобную для нее тему про ее недомогания.

— Так что же? Поедете со мной в институт завтра же, Анна? Здоровье вам позволяет? — повторил он свой вопрос, когда девушка отставила поднос на столик.

— Пока нет, — прошептала девушка и сильно покраснела.

Корф, чтобы сгладить неловкость, кашлянул, внезапно встал с козетки и подошёл к окну. Чуть отодвинул тяжелую портьеру, продолжая держать в руках Анину вольную.

— Снова дождь начался, — проговорил он.

— Владимир, — обратилась к барону Анна. Она тоже поднялась и приблизилась к нему. — Я благодарю вас за вольную, и простите тоже, что наговорила вам… Что вы… Вы … Будто нарочно… я на самом деле…

— Не будем вспоминать, Анна, все прошло. Мы теперь поняли друг друга, чему я весьма рад… А сейчас мне пора. Да. Григорий и в самом деле будет сопровождать вас, Анна. Ради вашей же безопасности. Вы поймите меня правильно… Иногда я сам, когда смогу, буду составлять вам компанию… Думаю, что завтра Григорий прибудет в город, а через день уже приступит к своим обязанностям… Вот, возьмите, наконец, вашу вольную…

— Благодарю, — повторила Анна. Она бережно приняла из рук барона столь долгожданный и выстраданный документ и аккуратно положила его на столик, стоящий возле козетки.

Корф застегнул на все пуговицы сюртук, передернул плечами, поправил воротник, стряхнул с рукавов невидимые пылинки. Казалось, барон вновь приобрел свой холеный и чуть надменный вид, как и подобает молодому аристократу. Платонова, словно завороженная, наблюдала за его действиями. Слуга подал Владимиру его плащ, в который барон тут же облачился.

— Да, Анна, вот ещё что я хотел вам сказать… Попросить… Когда вам станет лучше, вы должны непременно посетить наш дом: Авдотья по вам соскучилась, все спрашивала о вас, ключница Евдокия, наш старый Архипыч, помните его?… Внучка экономки, Фотинья, Акулина…. Все вас помнят, очень любят и ждут… Я им сказал, что вы в Петербурге.

— Я всех помню, Владимир, — тихо произнесла Аня, — и очень тронута, но… Мне неудобно…

— Неудобно, Анна, несколько другое… К примеру… без подушек спать или штаны через голову надевать. — Корф с удовлетворением отметил, что Анна едва не засмеялась, вовремя прикрыла кулачком рот, но все же прыснула. —  Я вас прошу, не подведите меня… И доставьте мне удовольствие видеть вас дома… А теперь мне точно пора, день был долгим и… трудным, а дела мои еще не завершены. — Он взял обе ее руки в свои, медленно поцеловал их и на несколько мгновений замер, приник щекою к ее ладоням. — Еще раз прошу меня простить … за все.

Анну же от его ласковых прикосновений бросило в дрожь и она пыталась это скрыть, скорее отняла свои руки, невпопад спросила:

— Как, у вас и вечером дела?

— Дома, дома дела ждут, Анна… Нужно сделать несколько срочных заказов. Распоряжений. К тому же должен прибыть человек, желающий купить декорации и костюмы бывшего крепостного театра. В Двугорском я такого покупателя не мог найти, а в Петербурге нашёлся почти сразу желающий.

— Я люблю вас, Владимир Иванович, как же я вас люблю, — прошептала девушка, едва за бароном закрылась дверь. Она обхватила себя руками. Ее бил озноб. И в то же время голова ее горела, щеки пылали.

«И когда Владимир ласковый — тяжело, а когда злой, непредсказуемый и непримиримый — еще хуже… Верно сказала служанка Лиза в комедии «Горе от ума»: — «минуй нас пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь….» — мучительно думала Анна.

Она медленно, стараясь преодолеть дрожь во всем теле, прошла в свою комнату. Легла на кровать, свернулась калачиком. Не было сил достать покрывало, или позвать кого-нибудь. Анна, немного пригревшись, задремала.

Ей снился очень ласковый Владимир, и будто она с ним в поместье. Дом виделся во сне особенно светлым, комнаты просторные, праздничные, украшенные цветами и березовыми ветками.

Анна с Владимиром, взявшись за руки, прошли в детскую, на полу которой на разноцветном ковре играли трое детишек в белых рубашечках и в таких же башмачках.

— Мама, мамочка, — дети увидели Анну и, бросив игрушки, поспешили в ее объятия.

— А к папе кто пойдет? — спросил Корф, — или меня все боятся?

— Папа, папа, — белокурая красавица дочка, словно ангелочек, вырвалась из материнских рук и потопала к отцу. — Я не боюсь. Папа… Я люблю…

Анна вскоре очнулась от сего дивного сна, а барон Корф с белокурой девочкой на руках еще долго стоял у нее перед глазами.

***

Ирина день ото дня размышляла, как же ей лучше поступить, как помочь Анне и Владимиру? Она не могла рассказать Корфу об опасениях Анны, так как это означало бы открыть ее тайну о любви к Владимиру. А Платонова недавно взяла с Добролюбовой слово, что та никогда ничего о ней не расскажет барону.

А ещё… после откровенного разговора с подругой, Ирина призадумалась, действительно, а смогут Анна и Владимир быть вместе? Принесет ли это счастье им обоим? Ведь столько преград между ними…

***

— Добро пожаловать домой, Анна Петровна! — Владимир пропустил девушку вперед, когда сияющий от радости, словно медный таз, лакей Афанасий распахнул пред ними двери. Слуга вмиг исчез, но тут же вернулся с ее любимыми домашними туфельками в руках. Хотел помочь переобуться, как это было всегда при Иване Ивановиче. Анна покраснела и бросила взгляд на невозмутимого Корфа.

— Нет- нет, Афанасий, что ты… благодарю, я сама…

Девушка прошла в середину залы и огляделась. До боли знакомая гостиная на этот раз показалась Анне особенно просторной и светлой (почти как поместный дом в ее недавнем сне). Паркет, начищенный до блеска, если хорошенько всмотреться, позволял разглядеть собственное отражение. Вот знакомый диванчик, столик рядом, два изящных резных стула… из-за чуть приоткрытой двери малой гостиной виднеется ее рояль. На одной из стен, в центре, по-прежнему висят два больших портрета: Ивана Ивановича (теперь уже с траурной лентой), а рядом — Веры Николаевны, матери Владимира. Лица на портретах выглядели как живые. Казалось, будто старый барон Корф приветствовал Аннушку в своем доме.

Внезапно Анна почувствовала себя очень неловко, словно не на своём месте. Обернулась к стоящему рядом Корфу, украдкой вдыхающему запах ее волос.

— Владимир, я, пожалуй, схожу на кухню, проведаю друзей…- осторожно произнесла она.
Корф решил сделать вид, что не замечает смущения Анны, откашлялся и сказал:

— Хорошо, Анна, если что-то понадобится, я в кабинете. Но не забудьте, скоро обед. Через полчаса жду вас в столовой. А после обеда мы с вами выезжаем…

Ему очень хотелось последовать за девушкой на кухню и полюбоваться на то, как ее встречают, как греется она в лучах всеобщей любви.

Он направился было в кабинет, но, развернувшись, все же пошел за Анной.

— Я с вами. Мне нужно сделать несколько распоряжений для слуг, — слукавил он.

Анна целовалась и обнималась со всеми, и не замечала, как стоящий в дверях кухни Владимир счастливо улыбается, наблюдая эту трогательную сцену.

— Ох, Аннушка, девонька ты наша, неужто ты приехала? Сдержал слово-то барин наш, сдержал…, — заголосила Авдотья, морщинистыми руками прижимая к себе девушку. Затем поцеловала ее в макушку, в обе щечки, отстранила от себя, оглядела подслеповатыми глазами. — Ох и хороша ты, Анечка, настоящая невеста! И жених, поди, имеется?

При слове «жених» улыбка Владимира погасла. Он развернулся и ушел, никем не замеченный.

Авдотья повела Анну в людскую, хотела показать, какой милый младенчик Феденька родился три месяца назад у молоденькой прачки Акулины.

— Ах, какой прелестный! — воскликнула Анна, осторожно беря на руки укутанного в платки малыша. Разглядывая его, она вспоминала свой дивный сон. Чего только не приснится! Но ведь как наяву все было: их с Владимиром дети, их нежные ручки, румяные щечки…

— А барин-то наш, Владимир Иванович, колыбельку нам новую подарил, — рассказывала Акулина, — давеча Филипке моему дал денег и велел ехать за нею, купить ее. Что это с ним нынче, с барином нашим?

Анна лишь улыбнулась, пожала плечами.

— Можно я побуду немного с Феденькой? — спросила она у Акулины.

— Конечно, Аня, а я пока пойду поем, чтобы молока больше было.

Оставшись одна с малышом, Анна пела Феденьке колыбельные и романсы, трогала нежные младенческие пальчики, целовала в круглые щечки.

Платонова с крошкой на руках прошла на кухню, поглядеть, который час. Ах, минуло уже более получаса. Владимир наверняка будет недоволен…

— Аннушка, давай мне Федюшу: его благородие велел напомнить тебе, чтобы ты поторопилась… Барин ждет тебя в столовой, — скороговоркой произнес Филипп, отец Феди, муж Акулины, он же — один из лакеев Корфов.

***

— Анна, я все понимаю, мы только приехали, вы не успели толком со всеми пообщаться, но мы можем опоздать и не застать в институте директрису. Зато у вас будет повод посетить этот дом снова. — Корф встал из-за стола и придержал для Анны стул, там, где она всегда сидела на трапезах при Иване Ивановиче. Сам же он занимал теперь место отца.

— Благодарю вас, Владимир, — у девушки от волнения перед встречей с директрисой совсем пропал аппетит. Барон же, напротив, с удовольствием поглощал обед.

— Анна, что случилось? Вы волнуетесь? — девушка смогла лишь кивнуть. Взяла со стола ложку и тут же отложила ее в сторону. Корф улыбнулся: — Напрасно. Поверьте, не съест вас Алла Прокопьевна. Хм… Вы знаете, я часто вспоминаю один случай… как меня, кадета, производили в офицеры, в драгунский полк. Рассказать вам?

Девушка вся обратилась в слух. Не слушать хозяина дома, не внимать его рассказам было бы невежливо.

— Анна, когда нас, выпускников Петербургского кадетского корпуса, производили в офицеры в чин подпоручика… Да… надо сказать, что наш корпус один из первых, в котором всех выпускников производили в офицеры сразу при выпуске… Я, разумеется, несколько переволновался, накануне ночью плохо спал, прибыли генералы, все высокопоставленные чины, родители будущих офицеров. Мой отец….- Корф прикрыл глаза, сглотнул. — Все выстроились возле корпуса на плацу… Мои товарищи произносили клятвы, получали погоны, петлицы, армейские жетоны и прочие офицерские атрибуты… И вот настала моя очередь выйти, встать перед генералами и офицерами, произнести клятву. А я стою и понимаю, что забыл все начисто. Так переволновался. — Владимир говорил и говорил, с удовлетворением отмечая, что Анна расслабилась, улыбнулась и начала с аппетитом есть первое. — Думаю, что делать? Всплыли в памяти первые слова клятвы, я начал:

«Я, Корф Владимир Иванович, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред Святым Его Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству, своему истинному и природному Всемилостивейшему Великому Государю Императору Николаю Павловичу, Самодержцу Всероссийскому, и Его Императорского Величества Всероссийского Престола Наследнику, верно и нелицемерно служить, не щадя живота своего….»

Голос Владимира, мягкий, глубокий, раздавался в тишине столовой. Анна, слушая его, словно вживую представляла себе все, что рассказывал хозяин дома. Перед ее мысленным взором возник молодой кадет, произносящий клятву. Она остро прочувствовала трудный для него момент, его волнение, когда он забыл слова… Теперешний же Корф, рассказывая, осторожно вложил в руки Анны вилку, убрал тарелку с немного недоеденным ею супом и поставил перед девушкой ее любимое блюдо: вареный картофель и кусочки утки, фаршированной яблоками, черносливом и изюмом…

— А дальше опять не помню, — продолжал барон. — В горле пересохло. Сзади товарищи подсказать не могут. Далеко… Текст клятвы длинный… Стою, думаю, как же другие-то помнят? Взглянул на отца: тот весь красный стоит. В это время мне лист с клятвой кто-то протягивает. Оказывается, я его выронил, пока ждал своей очереди… Тут я очнулся: как мог забыть, что все мои товарищи клятву с текстом в руках произносят…

— Да неужто, Владимир, вы о себе это рассказываете? — удивилась Анна. — Вы всегда отличались собранностью и прекрасной памятью…

— В жизни все бывает, Анна. Главное, слушая меня, вы спокойно поели… Однако, нам пора. — Корф подождал, пока Анна допивала компот. Едва она встала из-за стола, Владимир  тоже поднялся, протянул ей руку. — С Богом?

***

— Нет, нет и нет, господин барон, мы не можем принять бывшую крепостную на службу в Государственное учебное заведение Ведомства императрицы Марии, — твердила директриса. И демонстративно подвинула вольную, лежащую на столе, в сторону Владимира.

— Прошу вас, войдите в положение…, — в третий раз терпеливо повторял Владимир, — Анне нужно где-то начать…. Она сирота, вскоре я оформлю опекунство над нею… Пока я собираю необходимые документы, это оформление может занять несколько месяцев… Алла Прокопьевна, ведь в Институте много воспитанниц-сирот,- гнул своё барон.

— Пойдёмте, прошу вас, Владимир Иванович, — прошептала Анна, дотронувшись до его руки.

Но Корфы не из тех, кто сдаются…

— Вы вынуждаете меня, — спокойно сказал Корф директрисе, — обращаться к высокопоставленным лицам, Алла Прокопьевна.

— Что же вы так носитесь со своей бывшей крепостной, господин барон! Вы и так сделали для нее многое: дали ей свободу. Отпустите ее теперь, пусть сама пробивает себе дорогу,- это было произнесено директрисой шёпотом, но Анна, имея чуткий музыкальный слух, все расслышала.

Она вскочила с кресла.

— Прошу вас, сядьте, — Корф поймал Анну за руку, и снова усадил, — Алла Прокопьевна, извольте …. прочтите это.

Барон протянул пожилой даме бумагу. Он на протяжении всего разговора держался совершенно спокойно, был почтителен и невозмутим. Анна поняла, что он что-то задумал.

По мере чтения документа тонкие брови директрисы все больше поднимались вверх.

— Это похоже на шантаж, господин барон! — Алла Прокопьевна бросила на стол пенсне.

— Отнюдь! — покачал головой Владимир. — Ваше решение, Алла Прокопьевна?

Директриса с ненавистью посмотрела на Корфа, затем перевела испепеляющий взгляд на Анну и сквозь зубы проговорила:

— Завтра Анна … Петровна пройдет собеседование и продемонстрирует свои таланты. Ровно в два часа пополудни жду вас здесь. Посмотрим, что скажут наши преподаватели.

— Благодарим вас, Алла Прокопьевна. До завтра. — Владимир встал, поклонился директрисе. Анна также поднялась, сделала реверанс и прошептала:

— Благодарим вас…

Корф и Платонова покинули кабинет.

Барон вел Анну длинными бесконечными коридорами к выходу. Им изредка попадались спешащие куда-то воспитанницы института и их чопорные классные дамы.

— Ох, Владимир, что же вы наделали! Вы вмешались в совершенно бесполезное дело, вы поссорились с директрисой, вы портите свою репутацию…. Ах, Владимир Иванович, ну зачем вам это нужно? Алла Прокопьевна права: я ваша бывшая крепостная, и вам не стоит…

— Замолчите сейчас же! И я ничего скверного не совершил. Я сделал то, что должен был сделать.

Анна с Владимиром вышли из здания, прошли институтский двор, миновали ворота и теперь шагали по Кирочной улице, огибающей Таврический сад.

Девушка одной рукою крепко сжала ладонь Корфа, а другой теребила его рукав:

— Что это за бумага? Какой-то документ? Чем вы так напугали директрису? Вы и в самом деле применили шантаж, Владимир? Ах, зачем вы это сделали? — плакала Анна.

— Анна, прошу вас, успокойтесь. Тихо, тихо, спокойно, сейчас мы с вами сядем в экипаж, и я вам все объясню…

Едва Анна с Владимиром сели в дожидавшийся их экипаж, Корф поспешил успокоить девушку:

— Мой дальний родственник, с которым у меня прекрасные отношения, служит в полиции. И по моей просьбе узнал про директрису кое-что… У нее имеются некоторые тёмные дела, связанные с распределением средств, поступающих в фонд института… Я, конечно, несколько блефовал, поскольку… доказать там что-либо трудно, но денежные махинации с ее стороны налицо… А она, тем, что так скоро уступила нам с вами, лишь подтвердила мои подозрения…. Она не на шутку испугалась, когда увидела предоставленный мною список доходов и расходов… Так вот, если о делах Аллы Прокопьевны станет известным определенным лицам, то в тюрьму ее за это не посадят, на каторгу не сошлют. Не бойтесь. А вот должности директрисы ее могут лишить. Вы понимаете, Анна: я сделал двойное дело: теперь директрисе неповадно будет воровать! Пусть знает, что она под надзором!

Анна хотела сказать Владимиру что-то вроде: «Неужели вас дуэль с Наследником ничему не научила? Вы постоянно ищете неприятности на свою голову.» — но не посмела этого произнести, так как почтение и уважение, которые она испытывала к нему, как к барину, пусть даже бывшему, давали о себе знать.

— Можно трогаться! — крикнул Корф кучеру, прежде чем захлопнуть за собой дверцу экипажа.

— Владимир, но… Стыдно-то как… Ежели меня примут в институт, как я буду смотреть в глаза директрисе?

— Стыдно должно быть ей, Анна. И стыдно вдвойне….

— Отчего вдвойне?

— За свои махинации, за обворовывание сирот, за оскорбление, нанесенное вам… Пренеприятнейшая женщина! — экипаж резко дернулся, прежде чем тронуться с места, и Корф предусмотрительно придержал девушку за локоть.

Анна всмотрелась в его лицо. Оно было так близко… Суровые черты смягчились, глаза блестели, даже его казавшийся хищным нос виделся теперь красивым, скульптурно-изящным.

— А вдруг Алла Прокопьевна станет мстить вам? — Анна взяла Владимира за ладонь, тот слегка погладил в ответ ее пальчики.

— С чего вы это взяли, Анна, ммм? В своих книжках начитались?

— Нет, но Ирочка мне рассказала кое-что о ней, про ее недобрый тяжёлый нрав…

— Уверен, Анна, ничего не случится. Директриса будет сидеть да помалкивать.

— А вдруг у нее найдутся влиятельные знакомые или сообщники… И они…

— Анна, вы точно начитались то, чего не следует…. Завтра же составлю список наиболее полезной литературы … для вас…

«Ах, да, — подумала Анна, — барон же говорил директрисе, что собирается оформить опекунство надо мною… Мне, похоже, никогда в полной мере не узнать, что такое свобода… Свобода моя теперь лишь только на бумаге, в вольной… А на деле…»

Но девушка вновь вернулась к так взволновавшему ее разговору про Аллу Прокопьевну:

— Ох, Владимир… Ваша репутация и так отнюдь не безупречна, а вы все усугубляете… Почему вы не посоветовались со мною? — Продолжала всхлипывать Анна, — я бы вам запретила ставить директрисе какие-либо условия…

— Я знаю, — ласково сказал Владимир, пытаясь ладонью стереть слезы с лица Анны. Но карету качало, и у него толком ничего не вышло. — Поэтому и не посоветовался, — Корф как бы невзначай придвинулся поближе к девушке и теперь наслаждался их нечаянной близостью. — Я это сделал для вас, Анна, потому что вы очень хотели попасть в институт, да и я желаю, чтобы вы были при деле и не скучали… — «И чтобы не ринулись в актрисы или частной учительницей в семью с похотливым отцом семейства», — добавил про себя Владимир.

Корф почувствовал, как Анна склонила голову на его плечо и продолжала беззвучно плакать.

— Моя маленькая, чистая, наивная, глупенькая девочка, ты совсем-совсем еще не знаешь жизни… А она подчас сурова, очень сурова… Как бы я хотел оградить тебя от всего скверного, опасного, страшного… И если бы ты знала, как я тебя люблю и на что я способен ради тебя, — одними губами прошептал Владимир. Он внезапно ощутил, что носик Анны касается его шеи. Волна желания раскаленной лавой накрыла его с головой, но он лишь крепче прижал к себе девушку, стараясь усмирить свои чувства. Любовь победила, рождая нежность и заботу, и мужчина не выпускал красавицу из объятий до самого дома Добролюбовых.

***

А я не зря, а я не зря тебя ревную…
Горит заря, горит заря на склоне дня.
А я тебя не отпущу без поцелуя.
Люби меня, люби меня, люби меня…

/Николай Добронравов/

Как и обещал Владимир Анне, Григорий вскоре прибыл в Петербург, и по приказу барона всюду сопровождал Платонову. Высокий, сильный, обросший верзила производил довольно устрашающее впечатление, и Анна была за ним, как за каменной стеной. Ночевал Григорий в мужской половине людской в квартире Добролюбовых, а питался на кухне с остальными слугами. В целом, он был доволен переменой мест и своими новыми обязанностями. С Анной Платоновой у него всегда были дружеские отношения, и теперь мало что переменилось.

Рано утром следующего дня Анна захотела во что бы то ни стало посетить церковь, помолиться Богу. День предстоял трудный, на сердце и душе у Платоновой было очень неспокойно, в основном, из-за опрометчивого, как она считала, поступка Владимира. Ирочка с утра уехала в Институт. А Анна, чтобы случайно не столкнуться с Николаем или Петром, собралась в другой храм, который представлял собой маленькую церквушку, расположенную в тихом Апраксином переулке, между улицами Гороховой и Фонтанкой. Аннушка, одетая в легкое светлое платье, с белой кружевной накидкой на голове, была необычайно хороша в то утро и притягивала взоры прохожих. Мужчины засматривались на нее, некоторые даже останавливались, снимали шляпы и кланялись, провожая восторженными взглядами. Григорий следовал за нею на почтительном расстоянии. Он теперь прекрасно понимал барона: такую красавицу непременно нужно охранять.

Трехчасовая служба в храме для Анны прошла почти незаметно, она успела исповедоваться и причаститься, взять у священника благословение на все благие начинания. Горячо помолилась и о Владимире: чтобы все неприятности обходили ее любимого стороной.  Григорий всю службу терпеливо простоял поодаль, держа Платонову в поле зрения. Иногда он устремлял свой взор на иконы, осеняя себя широким крестом и молился, чтобы Господь послал ему хорошую жену, дабы он не был одинок…

— Анна, мне вас сам Бог послал, — услышала девушка недалеко от себя взволнованный мужской голос, когда она выходила из храма. На старом покосившемся крылечке стоял  Николай. Григорий стремительно приблизился к Анне и встал рядом. — Позвольте вашу ручку, сударыня… Как же это удивительно! Я … думал о вас, я ежедневно искал вас в другой церкви, но вы не приходили… Понимаете: я пою поочередно в двух храмах, и это чудесно, Анна Петровна, что мы встретились!

Молодой человек несколько стушевался, когда заметил рядом с Анной Григория. На его лице читался вопрос: кто это?

— Мне очень приятно, Николай, вновь увидеться с вами, а это Григорий, он по просьбе моего опекуна сопровождает меня, — дружелюбно ответила Анна и устремила на певчего лучистый взгляд аквамариновых глаз. Рядом с Григорием она чувствовала себя вполне защищенной и позволила Николаю пройтись с нею до Ирининого дома. Дорогой юноша рассказывал Анне о чудотворном списке иконы Божией Матери, который временно привезли в их храм на улице Гороховой, и о чудесном исцелении от этой иконы, которое произошло на днях…

— Вы можете себе вообразить, Анна! Икону Божией Матери положили на аналой посреди храма, народу было много, люди по очереди подходили к святыне, прикладывались к ней. А я стоял как раз справа от аналоя. И своими глазами наблюдал чудесное исцеление! Подходит к иконе женщина с годовалым младенчиком на руках, прикладывает его и шепчет что-то, молится. Отошла она и через несколько мгновений вдруг как закричит: «Ах, он видит, видит!». Слепой он был, вы представляете, Анна! Мать малыша рассказала нам после, что глазки его с рождения были мутными, блуждающими, а тут внезапно произошло чудо: взгляд малыша стал вдруг такой осмысленный, лучистый… Вот прямо как у вас, Анна… Люди вокруг плакали…

— Это же чудо какое, Николай! — растроганно проговорила Анна. От подступивших к глазам слез она заморгала и оступилась на мостовой, певчий тут же поддержал ее за талию.

— Анна, если у вас есть какая-либо проблема или неприятность, вы тоже можете приложиться к чудотворной иконе. Рекомендую поспешить, пока она еще в нашем храме, поскольку Митрополит Алексий (Рождественский) нам оставил ее лишь на время, он развозит ее по разным городам России…

— Я очень-очень хотела бы, Николай… Но нынче я спешу… Меня ждет мой опекун. Мы с ним договорились встретиться. — Анна не стала посвящать малознакомого человека в свои трудности.

— Анна Петровна! Я хотел бы в ближайшем будущем познакомиться с вашим опекуном, — глядя девушке в глаза, серьезно произнес Николай, когда они остановились у крыльца дома Добролюбовых. Он взял ее руку и трепетно поднес к губам. — Я бы попросил у него позволения ухаживать за вами.

Платонова осторожно высвободила свою ладонь из рук Николая и покосилась на окна первого этажа. Она замерла: ей померещилось, будто кто-то резко задернул портьеру со стороны гостиной.

— Благодарю вас, я очень тронута, — произнесла внезапно побледневшая Анна. — Но сейчас мой опекун… он… Простите, Николай, я, правда, очень спешу. Прощайте…

Девушка обошла погрустневшего Николая и поспешила к двери. Григорий уже стоял возле нее и звонил в колокольчик.

***

Предчувствие не подвело Анну: на козетке, положив ногу на ногу, сидел Владимир. Ждал ее. Лицо Корфа, казалось, ничего не выражало, и лишь руки выдавали волнение. Левая была зажата в кулак и лежала вдоль левой же его ноги, а пальцы правой руки отбивали дробь по спинке диванчика.

— Добрый день, Владимир Иванович, — робко произнесла девушка, приблизившись к нему. Мужчина порывисто встал, заходил по гостиной, ероша темную густую шевелюру. Анна напряженно наблюдала за ним. Корф остановился возле Григория, застывшего у дверей со склоненной головой.

— Где была Анна Петровна? — подозрительно спокойно спросил Корф у крепостного.

— В церкви, барин.

— В той самой, что на Гороховой улице?

— Н-нет, барин… Чуть далее…

— Я ходила в другой храм, Владимир, — Анна поймала огненный взгляд Корфа, — Чтобы не встречаться с…

— Кто тот человек, что проводил Анну Петровну до дома? — продолжал допрашивать Григория Владимир. Он пристально поглядел на девушку, но тотчас отвернулся.

— Эээ, Анна Петровна, кажется, его называла Николаем, барин… — крепостной почесал в затылке и выпрямился.

— Вам нечего больше делать, Анна, как ходить по церквям и продолжать сомнительные знакомства! И все это накануне столь значимого для вас собеседования! — слова Корфа раздавались в гостиной подобно грому.

— Да, но… Я хотела в храме помолиться, попросить у Господа помощи в собеседовании… Меня сопровождал Григорий…

Корф нервным жестом достал из кармана золотые часы на цепочке.

— Отныне в храм вы будете ходить лишь со мной! … Григорий, ты пока свободен. Ступай! Анна, мы выезжаем через полчаса. Приведите себя в порядок… — чеканил Корф. Он словно раздавал приказы солдатам на плацу. Резко одернув полы сюртука, Владимир присел на козетку. — Я жду вас, Анна!

В ту самую минуту в гостиную вошла бледная Раиса Николаевна. Она в последнее время неважно себя чувствовала: ее беспокоило сердце. Пожилую даму внезапно качнуло, и Анна успела поддержать ее под руки:

— Что случилось, Раиса Николаевна? — девушка помогла Ириной тетушке присесть в кресло рядом с козеткой, на которой сидел мрачнее тучи барон.

— Добрый день, что с вами, Раиса Николаевна? — очнулся от своих дум Корф, вскочил.

— Ах, молодые люди, здоровье меня нынче совсем подводит… Сердце… — госпожа Добролюбова неопределенно взмахнула рукою.

— Анна, поторопитесь. Ступайте! Я пошлю за доктором, Раиса Николаевна…

Платонова прошла в столовую. Она с утра ничего не ела: ведь Святое Причастие нужно принимать натощак, поэтому сейчас девушка чувствовала слабость и головокружение. Да и переволновалась она порядочно… Девушка обнаружила на столе сосуд с молоком и свежие пироги с яблоком. Звать кого-либо из слуг, звоня в колокольчик, ей очень не хотелось: и так из-за нее возник такой переполох! Анна наскоро поела и прошла в свою комнату… Заперлась… Поправила прическу перед зеркалом, оглядела платье. Драгоценные минуты покоя летели словно секунды, и не успела Анна прилечь, как услышала стук в дверь и голос Лукерьи:

— Анна Петровна, господин барон велел поторопить вас…

Как раз из Института вернулась домой Ирина, и Корф сообщил ей, что ее тетушке стало дурно, и он распорядился насчет доктора. Время поджимало, и Владимир с Анной покинули квартиру Добролюбовых.

***

В карете Корф не проронил ни единого слова, он всю дорогу до Института сидел, уставившись в окно. Анна с надеждой ждала от него хоть одного ободряющего взгляда, слова или полуулыбки, но напрасно. Она неоднократно пыталась с ним заговорить, но глядя на напряженную фигуру и строгий профиль барона, слов произнести Анна так и не смогла. Она инстинктивно чувствовала, что Корф сейчас «взорвется». Лишь помогая девушке сойти с кареты, Владимир с силой сжал ее ладонь и пронзительно посмотрел в глаза. Но тут же отпустив ее, он быстрым шагом направился по Кирочной улице в сторону Мариинского института. Анна едва поспевала за ним. В горле пересохло, она быстро утомилась. И это было так унизительно: бежать за мужчиной, придерживая длинные юбки и путаться в них…

«Владимир! Я ничего уже не хочу!» — внезапно остановившись, чуть не закричала Анна. Но победило все же упорство и стремление встать на ноги: и Платонова продолжала догонять Корфа. У ворот барон все же замедлил шаг и придержал для Анны тяжелую створку. Насупленная парочка миновала сад для прогулок воспитанниц, площадку для их подвижных игр. Кругом высились деревья, мелькали кусты сирени, расточая нежный аромат, а в разных уголках сада виднелись скамеечки, на которых сидели, что-то обсуждая или читая, старшие воспитанницы в одинаковых платьицах кофейного цвета.

Анна невольно отмечала все это, шагая в ногу рядом с невозмутимым Корфом. Он, казалось, не замечал ничего вокруг и был полностью погружен в свои мысли, сосредоточен.

Серое длинное трехэтажное здание становилось все ближе и ближе. И наконец Анна и Владимир остановились на крыльце Института возле массивной темной двери.

Барон словно нехотя повернулся к девушке, лицо его казалось высеченным из камня, но, встретившись с нею взглядом, заметно смягчился: Анна напоминала ему сейчас крохотную, перепуганную, но очень красивую птичку… Владимир взял ее холодную, чуть дрожащую ладонь в свои:

— С Богом, Анна! Пусть все получится! — мужчина улыбнулся лишь уголками губ. Глаза же его оставались печальными и серьезными.

— С Богом! — кивнув, прошептала Анна и тревожно посмотрела на Владимира. К горлу подступал комок страха, а грудь, казалось, совсем заледенела…

***

Анна какое-то время не могла поднять глаза на собравшихся. Она замерла посреди классной комнаты и словно окаменела. Затем вскинула голову, и взор ее упал на Владимира. На первый взгляд, он совершенно вольготно, в весьма небрежной позе, расположился за ученическим столом среди иных преподавателей, лицо его казалось непроницаемым, но Анна знала, что он напряжен и волнуется за нее. Несмотря ни на что… Алла Прокопьевна сидела позади нее за преподавательской кафедрой, и Платонову радовало то, что она не видит лица директрисы.

— Господа преподаватели! — степенно обратилась директриса к собравшимся. —  Я хочу вам представить Анну Петровну Платонову, воспитанницу покойного барона, Ивана Ивановича Корфа… Его сын, барон Владимир Иванович Корф, представляет теперь интересы Анны Платоновой и ныне присутствует здесь. Господин барон обратился ко мне с просьбою рассмотреть кандидатуру Анны Петровны в качестве преподавателя музыки начальных классов. Я полностью полагаюсь на ваше беспристрастное решение. А теперь я предоставляю слово Владимиру Ивановичу, дабы он лучше меня осведомлен о талантах и способностях Анны Петровны…

Владимир встал рядом с Платоновой и оглядел собравшихся, с удовлетворением отметив, что все преподаватели мужского пола находятся в весьма почтенном возрасте и Анне явно годятся в отцы. Среди женской же половины преподавателей он заметил, по крайней мере, двух девушек, на вид немногим старше его Анны. Корф вздохнул и уверенным, звучным голосом начал:

— Дамы и господа! Я обращаюсь к вам с просьбой… дать шанс Анне Петровне, воспитаннице моего покойного отца, девушке от природы чрезвычайно одаренной и талантливой, получившей прекрасное образование, в том числе и музыкальное… Мой отец не щадил ради нее средств, приглашал лучших учителей, с тем, чтобы в будущем Анна могла себя обеспечить…

— Позвольте один вопрос, господин Корф: ваш покойный отец готовил Анну Петровну в преподаватели? — спросил один седовласый мужчина.

— Именно так, — не моргнув глазом, ответил Владимир.

— В таком случае, отчего он держал Анну Петровну на домашнем обучении, а не отправил ее, скажем, на обучение в наш институт или в закрытый пансион? — продолжал тот самый пожилой преподаватель.

— Я в то время был занят несколько иными делами и потому мало интересовался намерениями отца. А теперь, когда моего отца не стало, я счел своим долгом…

Воображение нарисовало Анне некую картину, будто Владимир сражается за нее, как за свою прекрасную даму, со всем миром. Весь мир — это преподаватели во главе с директрисой, а она, Анна Платонова, стоит с Корфом по ту сторону баррикад, которые смелый и предприимчивый барон вовремя нагородил… Она взглянула на стоящего рядом рыцаря в воображаемых ею доспехах, и так тепло и отрадно стало ей на душе. На глазах выступили едва заметные слезы умиления и благодарности, но главное: девушка почувствовала себя смелой и уверенной.

Поднялся самый пожилой из преподавателей:

— Мы вас выслушали, господин барон. Благодарим вас. Вы можете пока присесть… А я, в свою очередь, хотел бы задать Анне Петровне несколько вопросов…

Анна произвела весьма положительное впечатление на преподавательскую аудиторию: ее безыскусные, но четкие ответы, связанные с нотной грамотой, теорией музыки и тонкостями музицирования, звучавшие без фальши и жеманства, добавили очков в пользу девушки. Анну попросили прочесть отрывки из пьесы, спеть романсы. Едва она закончила пение, половина собравшихся украдкой вытирали глаза и шмыгали носом. Мужчины от души аплодировали, встали со своих мест с возгласами: «Браво!»

Вопреки тайным надеждам Аллы Прокопьевны, Анну приняли в Институт учительницей музыки начальных классов на испытательный срок в качестве замещающей других преподавателей.

— Я знал, что так будет, Анна! Я поздравляю вас! — проговорил Владимир, когда они шли через институтский сад к выходу. Но, едва они сели в карету, Корф вновь помрачнел, на вопросы девушки отвечал спокойно, вежливо, но она чувствовала, что с ним что-то не так… Анна не выдержала и повернулась к барону: как же он неотразим в своем сером сюртуке с глухим воротом… Она порывисто обняла его и быстро поцеловала в щеку, прошептав: «Благодарю, от души благодарю вас, Владимир». Корф от неожиданности отстранился от Анны, нахмурился и отвернулся к окну.

— Не стоит благодарности, Анна. Это все вы сами и ваши таланты, я здесь совершенно ни при чем!

— Но как же? Если бы не вы, Владимир, меня бы не пригласили на собеседование. Хотя мне не по себе до сих пор от вашего… вашего…

— Шантажа… Анна, прошу вас: называйте вещи своими именами…

— Я до сих пор переживаю за вас, не могу прийти в себя, — прошептала Анна. И уже громче продолжала: — Знаете… я так нынче боялась, мне было страшно, одиноко стоять в классной, перед всеми, а когда я посмотрела на вас, я поняла, что вы, несмотря ни на что, со мною, что вы рядом, и мне стало легче, правда, — убеждала мужчину Анна, положив руку ему на плечо.

Корф кивнул и продолжал угрюмо молчать.

— Владимир, послушайте, давайте поговорим откровенно, и вы мне поясните, отчего вы сердитесь на меня, что я сделала не так? Я понимаю, что вам неспокойно, когда я общаюсь с кем-то, вы опасаетесь за меня, потому что в память об отце вы считаете своим долгом опекать и оберегать меня. А я не оправдываю ваших надежд… Я все это понимаю. Но и вы должны знать, что у меня вовсе не было намерения сделать вам что-либо наперекор, нарочно! Правда! Я, напротив, пошла в другой храм сегодня, чтобы не встретиться с певчим…

— И все же вы его встретили! Прямо чудеса!

— Да, Владимир, представляете, Николай поет в обоих храмах. И нынче он пел в той маленькой церквушке, что расположена в переулке … кажется, Апраксином… Поймите… служба кончилась, и Николай подошел ко мне, и мы разговорились про чудотворную икону…. Ах, вообразите себе, Владимир, младенец был слепым и исцелился от той иконы… И мне пришла в голову мысль: а что, если привести туда Ирочку, и она… будет здорова!

Корф понемногу оттаивал, ему хотелось поверить Анне, и он верил ей. Но увиденная из окна дома Добролюбовых сцена не давала ему покоя: светловолосый высокий красавец-певчий влюбленно смотрит на ЕГО Анну и страстно целует ее руку…

— Хорошо, Анна, мы с вами выберем день и вместе с Ириной сходим в тот храм… Может, Богородица услышит и мои молитвы… — Барон с детства был верующим православным христианином, но в подобные исцеления и чудеса ему верилось с трудом. Хотя он признавал благодатную Божественную силу икон и молитв, и находясь в церкви, ощущал некоторое спокойствие и умиротворение.

— Непременно услышит, Владимир…

Корф впервые за день расслабился: откинулся на спинку кареты, с наслаждением вытянув вперед длинные ноги. Лучезарно посмотрев на Анну, улыбнулся одним уголком губ:

— Завтра у нас запланировано посещение театра, вы не забыли, Анна?

***

На следующий день, сразу же после пополудни, Добролюбовых вновь посетил барон Корф, чем вызвал восторг у Ириной тетушки. После посещения доктора она немного воспрянула духом, начала принимать новые лекарства и почувствовала себя бодрее. Владимир прибыл со свертком в руках и тремя букетами нежных роз. Один из них он тотчас вручил Раисе Николаевне.

Он отдал девушкам по букетику и улыбнулся, когда они, поблагодарив барона, обменялись ими. Анне захотелось ярко-бордовые розы, а Ирочке — нежно-розовые. Владимир был уверен, что Аннушке нравятся лишь светлые цветы. Как же много он не знает еще о ней. Наверное, его бывшая крепостная навсегда останется для него загадкой…

— А это (Корф помахал свертком) абонемент на ложу в театр на сегодняшнюю премьеру спектакля «Ревизор».

Владимир, разумеется, рассчитывал на то, что и Раиса Николаевна посетит с ними театр. Но она категорично отказалась, сославшись на нездоровье.

До обеда молодые люди играли в гостиной в карточную игру «мушку». Барон нещадно обыгрывал девушек, и те заявили, что больше с ним не играют. Тетушка, присутствующая тут же и наблюдавшая за игрой молодежи, чтобы сгладить обстановку, пригласила всех раньше времени на трапезу.

Пришло время девушкам наряжаться к вечернему спектаклю, и Анна с Ириной ушли в свои комнаты. Аннушка собралась довольно быстро, выбрав темно-изумрудного оттенка, простое, но элегантное, слегка декольтированное вечернее платье. Высокие причёски нынче были не в почёте и считались дурным тоном, поэтому Анна заколола волосы на затылке шпильками и оставила несколько прядей свободно свисать вдоль шеи и по спине. Зная, что в театр принято надевать всевозможные ювелирные украшения и драгоценные камни, девушка обвила шею легким дымчатым шарфиком и завязала на себе накидку: авось никто не заметит отсутствия на ней украшений. Ведь она все их, до единого, оставила в Корфовском доме, а у Ирины просить ей не хотелось.

Когда Анна зашла в комнату к подруге, та пребывала в легкой панике: она хотела выбрать такой наряд, который бы максимально скрывал ее увечность, но никак не могла ничего подобрать. Ирочка, сняв с себя при помощи Маруси очередное «неудачное» платье, в изнеможении упала на кровать и заплакала. Анна же, подойдя к ее шкафу, выбрала милое синее платье, попросила подругу его примерить, говоря, что этот наряд будет очень ей к лицу. Вошла Лукерья и испуганным голосом сообщила, что барон нервничает и просит девушек поторопиться.

Аннушка, оглядев Ирину в синем наряде, осталась ею довольна, а когда она бежала по коридору к себе, чтобы принести подруге свою, подходящую ей по цвету накидку, она мельком заметила в гостиной грозную фигуру барона в черном фраке, и чуть не споткнулась о ковер. Владимир сердит на них, они опаздывают! И вправду следует поторопиться: Анна помнила, что Корф страшен в гневе. Нет, поправила она себя, дело совсем не в этом: она страшится не гнева Владимира, а боится огорчить его.

Каково же было удивление Анны, когда барон, сменивший гнев на милость при виде вошедших, наконец, в гостиную похорошевших и очень нарядных девушек, протянул ей футляр с дядюшкиным бриллиантовым ожерельем, которое она намеренно оставила в поместье.

— Вы забыли, Анна? — тихо спросил Корф, приблизившись к Платоновой. Он с трудом сдерживал эмоции: настолько девушка была хороша. Ощутив нехватку воздуха, Владимир отвел глаза в сторону: если бы сейчас они с Анной оказались наедине, то он непременно упал бы к ногам ее, шептал о любви, целовал ее нежные ручки и умолял стать его, только его… навсегда…

Барон по жизни был весьма посредственным актером. Он, кладя футляр от украшения на столик, успел кое-как расстегнуть верхнюю пуговицу своей рубашки и вздохнуть. Повернулся к Анне и хрипло попросил:

— Накидку и шарфик развяжите. А то нарядились словно рождественская елка, — за иронией скрывать свои чувства было гораздо легче.

— Это вы верно сказали, Владимир, — поддакнула Раиса Николаевна. Она сидела в кресле и с Она сидела в кресле и с умилением наблюдала за молодежью.

Анна взглянула на Владимира чуть испуганно, но повиновалась. Руки Корфа слегка дрожали, когда он надевал на нее ожерелье: к тому же, ему мешали душистые локоны девушки: они словно нарочно его дразнили, запутываясь между пальцами.

— Благодарю вас, Владимир, — прошептала девушка. Ее шея горела от прикосновений мужских ласковых пальцев. Ирина же взирала на эту сцену, затаив дыхание: ведь она знала о взаимных чувствах этих двух упрямцев, а одного из них сама страстно любила…

***

Весь мир — театр.
В нём женщины, мужчины — все актёры.
У них свои есть выходы, уходы,
И каждый не одну играет роль…

/У. Шекспир/

Карета, мерно покачиваясь, приближалась к Александринскому театру. Девушки, расположившиеся на противоположном от Владимира сидении, были несколько напряжены, а чтобы скрыть свои эмоции, постоянно о чем-то перешептывались.

Корф смотрел на мелькающие за окном кареты дома, на деревья, принарядившиеся свежей ярко-зеленой листвой и вспоминал свой недавний ночной сон: ему виделось, будто Анна — его жена и он только проснулся в их супружеской спальне, захотел обнять ее, открыл глаза: а между ними две их доченьки уже расположились, жмутся к папеньке и маменьке, замерзли. Пришлось барону во сне смириться: он знал, что теперь придется весь день обходиться без женских ласк и объятий, потому как при свете дня его жена стеснительна и ее не обнимешь, как и когда ему захочется, не поцелуешь… Он опоздал… Спать надо меньше…

Барон тяжело вздохнул и посмотрел на притихшую на сидении Платонову… «Это оттого мне снятся такие сны, — думал Владимир, — что наяву я никак не могу достучаться до Анны»… Ему казалось, что он вновь не далек от того состояния, когда хочется стать прежним Владимиром Корфом и окунуться в любовный флирт с многочисленными красотками…

Он внезапно вспомнил о Полине. Как же хорошо и удобно было с нею… В поместье она всегда была у него под рукой, и никаких перед нею обязательств и ответственности… Остальные же девки были стыдливы и девственны, а Владимир, будучи человеком все-таки совестливым, не желал иметь внебрачных детей и доставлять своему отцу хлопот с пристройством байстрюков и выдачей этих девок замуж. А с Полиной можно было не заморачиваться подобными проблемами, к тому же, она умела отдавать себя без остатка. Она была одною из тех немногих молодых женщин, которые хорошо знали о потребностях его молодого тела… Еще Владимиру особенно нравилось, как, засыпая рядом с ним, Полина долго перебирала пальчиками его волосы на затылке и шептала что-то глупое, но ласковое… Молодой барон признавал, что Пенькова по-своему умна, а также грамотна, хоть и хитра, и с нею было, о чем поговорить. И когда он узнал, что Полина провела ночь с Никитой, то, к своему изумлению и досаде, испытал чувство, очень похожее на ревность…

Ирочка обратилась к мужчине с вопросом, как давно он последний раз посещал театр, какие театральные постановки его особенно впечатлили? Тот встрепенулся и очнулся от своих мучительных дум и пустился в перечисления спектаклей и размышления о них вслух. Во время разговора он иногда поглядывал на Анну, которая почти не прислушивалась к беседе своих друзей, а думала об институте. О том, что через три дня она приступит впервые в жизни к преподавательской деятельности, и у нее начнется новая самостоятельная жизнь… Как примут ее коллеги и младшие воспитанницы Института? Справится ли она со своей задачей? Не подведет ли Владимира? Не будет ли неприятностей со стороны директрисы? Сколько было вопросов, не дающих ей покоя… (* — В нашем фанфике действия происходят в конце мая 1840 года. Учебный год в начале сороковых годов 19-го столетия в Мариинском институте был без перерыва, то есть каникул не было. И лишь с 1846 года воспитанницы стали отпускаться к родителям на Рождество, с 1847 — на летние каникулы (не более чем на 4-5 недель); с 1856 года эта практика стала правилом.)

Карета внезапно остановилась на вымощенной булыжником Александринской площади довольно далеко от громадного желто-белого здания, выполненного в стиле ампир. Это и был Александринский театр.

Анна посмотрела в окно: экипажей и карет вокруг видимо-невидимо. К зданию театра спешили сказочно красивые дамы под ручку с щегольски одетыми кавалерами, толпы девушек в нарядных платьях и офицеры в зеленых и белых парадных кителях. Владимир, ловко сойдя с кареты, помог выйти и двум своим красавицам. Церемонно предложив девушкам опереться о его руки, барон быстрым шагом направился в сторону театра.

— Молю вас, сбавьте шаг, Владимир Иванович, — попросила Ирочка, запыхавшись.

— Ах, да… Прошу меня простить, — повиновался Корф.

Казалось, на премьеру в Александринском театре (** — Александринский театр является старейшим национальным театром России. Он был учрежден Сенатским Указом, подписанным дочерью Петра Великого императрицей Елизаветой 30 августа 1756 года в день Святого Александра Невского. Именно этот театр является прародителем всех Российских театров, а дата его основания – Днем рождения Русского профессионального театра. Учреждение театра послужило началом государственной политики Российского государства в области театрального искусства) собрался весь Петербург. Зрительный зал был полон, и ходили слухи, что посмотреть комедию Гоголя «Ревизор» приехал и сам Государь Николай Первый с Наследником Престола.

Платонова, узнав об этом, сразу напряглась: ей померещилось, что Владимир непременно столкнется с Августейшими особами… Что могло случиться далее, она не представляла, и шагая с Владимиром под руку по зале театра, ведущей к ложам, Анна внимательно посмотрела на своего дорогого спутника: барон имел совершенно невозмутимый и преисполненный достоинства и некоторого превосходства вид.

Корф отметил вслух, что в здании театра, довольно большом по габаритам, совершенно не ощущается тяжести крупных форм: за счет весьма удачного выбора пропорций, зодчий сделал архитектуру театра легкой, грациозной.

Анна и Ирина заняли места в забронированной бароном ложе, Владимир же расположился между ними, предвкушая приятный вечер в обществе столь милых ему дам и удовольствие от просмотра обличительной комедии Гоголя, с содержанием которой он недавно имел возможность ознакомиться. А в одном из свежих журналов Корф прочел, что «в комедии «Ревизор» нет ничего неблагонадёжного, что это только весёлая насмешка над недобросовестными провинциальными чиновниками и помещиками».

— Ну что ж, посмеюсь я над собою, — прошептал Анне Владимир. Девушка же сначала взглянула на него непонимающе и слегка пожала плечами. И только через минуту до нее дошел смысл слов Корфа, но она промолчала, не считая себя вправе это комментировать.

Анна осмотрелась. Огромный зрительный зал, поражающий своим великолепием, полный нарядно разодетых людей, двигающиеся к своим местам фигурки… Из соседних лож доносился веселый смех и мужские и женские голоса, на барона же и его спутниц лорнировали со всех сторон с заметным интересом и, видимо, время от времени обменивались замечаниями. Владимир, судя по всему, привык к такому вниманию и нисколько не смущался, а Анне и Ирине приходилось нелегко.

— Вы знаете, Александринский театр построен относительно недавно, в 1832 году, — вполголоса рассказывал Владимир своим спутницам, чтобы дать им возможность прийти в себя и дабы они не скучали, — русским архитектором итальянского происхождения Карлом Росси — на месте бывшего деревянного «Малого» театра…

Анна уже привыкла, что Корф комментирует все, что видит, с точки зрения исторических фактов и почти про все знает, а для Ирины это было в диковинку. Девушки еще раз огляделись. Убранство зрительного зала было торжественно и нарядно, голубая обивка зала прекрасно сочеталась с освещением масляных ламп и настенной и плафонной живописью. Помимо бархатной отделки, ложи были богато украшены золочёной резьбой. А резьба центральной ложи и лож у сцены выполнена по рисункам самого Росси…

— Как красиво вокруг, Владимир Иванович, так торжественно! — восхищалась Ирочка. — Я не устану вас благодарить за столь прекрасный подарок для нас с Анной!

— Это я вас должен благодарить… За то, что вы здесь, со мною…

В оркестре настраивали инструменты. Разрозненные, мелодичные звуки приятно ласкали слух и создавали атмосферу нарядного уюта. Но вот дирижер поднялся на свой высокий стул и несколько секунд просидел неподвижно. В оркестре и в зале все стихло. Свет потух. Капельмейстер взмахнул палочкой, и нежные звуки тихо заструились как будто издалека, точно из другого мира, сначала тихо, потом все громче и вдруг перешли на форте, заполнив собой сразу все. Смычки стремительно задвигались вверх и вниз, лихорадочно совершая какую-то волшебную работу. Занавес медленно поднялся и перед зрительным залом открылась первая сцена комедии.

Ирина и Анна достали из ридикюлей по биноклю и периодически наводили его на сцену. Владимир, казалось, отрешился от всего земного и полностью погрузился в пьесу…

— Позвольте, Анна, — прошептал барон. Он нагнулся к девушке и протянул руку за биноклем, при этом случайно коснулся ее нежной ладошки. Анна и Владимир несколько раз передавали друг другу бинокль: они то наводили его на сцену, то играли в одну лишь им ведомую игру нечаянных прикосновений.

После окончания первого действия во время антракта стало ясно, что начало спектакля «Ревизор» произвело эффект разорвавшейся бомбы: зрители разделились на два лагеря. Одни восхищались нравственно-политическим смыслом комедии, другие же сочли пьесу клеветой на чиновников и купцов, трудящихся на благо страны. Но судьбу произведения, да и самого автора, решил Император, который неожиданно для многих оказался доволен. Поговаривали, что, выходя во время антракта из ложи, Государь сказал: «Ну и начало пьесы! Всем досталось, а мне больше всех!».

Прогуливаясь по фойе, Анна старалась держаться рядом с Ириной, поскольку не желала привлекать к себе излишнее внимание, явно предназначенное барону. Она стремилась сделать вид, что она не с ним и совершенно ни при чем. Знакомые же приветствовали Владимира и его спутниц легким кивком или едва заметным поклоном, а иногда подходили для обмена любезностями или короткой беседы.

Корф предложил девушкам дойти до буфета, где купил им по паре пирожных и чай. Себе же он взял лишь безалкогольный щербет (очень приятный освежающий напиток, его основание составляет водяное мороженое с лимоном, в которое прибавляют спиртные напитки или соки). Все трое присели за освободившийся столик, но народу в буфете было много, и один пожилой господин, проходя мимо, споткнулся о кресло, на котором сидела Анна и нечаянно слегка ее толкнул, в результате чего она выронила из рук сладость и перепачкала ладони и платье. Она взглянула на сидящего рядом Владимира и невольно усмехнулась: он явно злился на того неловкого господина. Анна же поспешила его успокоить:

— Что же с того, Владимир? Не волнуйтесь, я сейчас все вытру, — прошептала Анна и вежливо приняла извинения от пожилого человека. Но салфетки ей мало чем помогли, и троице пришлось покинуть буфет.

Девушки прошли в дамскую уборную. Анна за умывальником отмыла руки и влажным платочком очистила платье. Залюбовалась на свое отражение в зеркале и признала, что весьма и весьма хороша. «Какой меня видит Владимир?»- невольно подумала она, но тут же ей стало досадно на себя за свои мысли. Тем не менее, она достала из ридикюля миниатюрный гребень и прошлась им по завиткам на лбу и висках, а пальчиком провела по изящным бровкам. В тот самый миг Анна заметила позади своего зеркального отражения знакомое с детства лицо и замерла, не оборачиваясь: рядом с нею стояла Полина.

— Полина? — воскликнула Анна, все же повернувшись. — Но как, почему ты здесь?…

Пенькова поведала Платоновой, что Сергей Степанович Оболенский направил ее в Александринский театр на время премьеры: играть в массовых сценах комедии и выполнять различные мелкие поручения.

— Я видела только что барона Корфа… Ах, каким взглядом он смотрел на меня! Наверняка прошлое вспоминал: видимо, ни с кем ему не было так хорошо, как со мною… Уж я-то знаю, как ублажать мужчин, — с придыханием вещала Полина.

Она продолжала говорить, когда из кабины уборной вышла Ирочка, вымыла руки и встала рядом с подругой, с ужасом и смущением слушая откровения Пеньковой. В это самое время раздался звонок, приглашающий публику вновь занять места. Анна с Ирочкой поспешили к двери. Владимир стоял у окна и ожидал девушек с заметным волнением, думая, что упустил их, и его спутницы затерялись в многочисленных залах театра. И, едва девушки вышли, он подхватил их под руки и тотчас повел в зрительный зал к их ложе. Полину же Корф на этот раз не заметил…  Свет погас и занавес поднялся, едва все трое заняли свои прежние места.

Полина некоторое время стояла с раскрытым от изумления ртом. Но опомнившись, поспешила к труппе готовиться к массовке во втором действии. Среди своих коллег она со смачными подробностями пустила слух, что знатный барон Владимир Корф присутствует ныне в театре в компании крепостной и увечной девиц.

… Анна невидящими глазами смотрела на сцену. Лицо ее, казалось, не выражало никаких эмоций. А душа была полна недоумения, неловкости, брезгливости и целого спектра других, трудно поддающихся описанию, чувств.

В ушах девушки звенели слова Полины:

— Владимир Иванович нынче так на меня смотрел… Ах, этот взор! В нем столько томления и страсти! Он нынче в фойе подозвал меня, спросил, как я устроилась у господина Оболенского… Дал денег и велел этим же вечером, после спектакля, приехать к нему в особняк. А я умею ублажать мужчин и хорошо знаю, что им нужно… Ах, как они смешны в своих желаниях, не могут им противиться и часто становятся податливым инструментом в умелых женских руках…

«Неужто это правда? — спрашивала себя Анна. — А какое мое дело? Я ведь уже давно знаю о Полине с Владимиром… Ох, и он не только с Полиной… Мне все это издавна известно, но отчего же нынче я не могу спокойно смотреть на него?»

Анна была несведуща в любовных делах, только лишь чувства, испытываемые ею, когда Владимир смотрел на нее или же просто находился рядом, рождали еще более непонятные постыдные мечты, стремление к какому-то более полному единению с ним… Ей хотелось смелых его ласк, возникало желание своими пальчиками расстегнуть его рубашку и провести ладонью по его груди… Анна при этих мыслях трепетала, а что далее должно происходить и как вести себя, она не вполне себе представляла… Сердце от этого замирало, томилось, девушке становилось трудно дышать и жар, зарождаясь в груди, распространялся по всему ее телу… Она, Анна Платонова, мало что понимает в любовных делах, а Полина мастерски умеет угождать мужчинам, и она нынче же вечером приедет к барону в особняк, чтобы…

— Что-то случилось? — нагнувшись к Платоновой, прошептал ничего не подозревающий барон в самое ушко девушки. Она чуть вздрогнула и покачала головой. Корф взял ее руку в свою, сжал ладошку и медленно поднес к своим губам. Анна осторожно отняла руку и снова уставилась на сцену. Бинокль ей был уже ни к чему, девушка больше не вынимала его из ридикюля. Владимиру же все происходящее на сцене было по-прежнему интересно, но он уже не мог полностью погрузиться в сюжет, поскольку догадывался: с Анной вновь что-то не так… Ирина же смотрела комедию, казалось, с энтузиазмом, но тоже была озадачена: какие невероятные и неприличные вещи рассказывала Полина о бароне Корфе! О человеке, в ее представлении, почти идеальном, которого она бесконечно уважала и ценила. Думать же о словах Полины было неловко и стыдно, и Ирине казалось, будто она испачкалась в грязи…

Едва дождавшись окончания второго действия, Анна пожелала в компании Ирины покинуть ложу и прогуляться по залам театра. Оставаться же в ложе с Корфом казалось ей пыткой, к тому же, она не могла избавиться от ощущения, что к ним с Ириной из-за персоны барона проявляется слишком повышенное внимание любопытствующих. Того и гляди, кто-нибудь заявится в их ложу.

(*** —  Немного об этикете 19-го столетия. Знатные дамы не покидали ложу даже в антракт, но сопровождающий мужчина обязан был спросить, чего хочет спутница, и принести ей это. Иногда (чаще всего тайком) всё-таки женщины выходили в фойе и даже прогуливались в одиночестве. Вот тогда-то и могло произойти самое интересное: роковое знакомство или пылкое признание в любви. Мужчины же совершенно свободно перемещались по театру и использовали антракт в деловых целях. Правда, все разговоры велись тихо, чтобы не мешать другим.)

Но едва Анна повернулась к Ирине с предложением пройтись, как совсем рядом раздался очень знакомый мужской голос:

— Вечер добрый, Владимир! Сударыни, позвольте поздравить вас с премьерой! А я с приятелями в той ложе, что на втором ярусе… Пригляделся… смотрю: знакомые лица. Но я, пожалуй, останусь с вами, если вы не против моей компании, дамы и господа…

Это был Петр Кудинов. Он (это заметил только Владимир) был слегка навеселе и потому держался немного развязно, но явно избегал смотреть на Платонову.

Присев на свободное кресло между Корфом и Ириной, Петр принялся горячо обсуждать с другом комедию. Анна же не знала, куда ей деваться: до подруги было далеко, перебивать молодых людей ей казалось неудобным: ведь для того, чтобы выйти из ложи, нужно было попросить Петра и Владимира посторониться и получить от Корфа позволение покинуть их. К тому же, Ирочка, казалось, с интересом прислушивалась к беседе молодых людей и даже пару раз вставила свои реплики.

(**** — Без компании в театр обычно не приезжали. Если кавалеру подобное еще могли простить, то даме — никогда. Замужних женщин, как правило, сопровождали мужья, а девица могла прийти с матерью, замужней сестрой или другим членом семьи. Во время антракта дамы оставались в ложе, разгуливать по фойе в одиночку считалось неприличным.)

Оказывается, не нужно было никуда ходить: во время антракта по ложам разносились прохладительные напитки и сладости с фруктами. Мужчины от всего отказались, кроме напитков, и девушки последовали их примеру.

Анна с тоскою оглядывалась вокруг. Лорнеты на них наводили уже не так часто, поскольку половина зрительного зала во время антракта пустовала. Владимир сидел рядом с нею, повернув голову к Петру: в горячем споре он довольно заметно жестикулировал, порой слышался их сдержанный смех, а при очередном эмоционально-словесном порыве барон закинул ногу на ногу столь резко, что коленом задел бедро Анны.

— О, простите, простите, сударыня! — начал извиняться Корф, повернувшись к Платоновой. — Надеюсь, вам не очень больно? — и он хотел было погладить ее ножку, но вовремя спохватился: этого не позволяют приличия, к тому же, в зале довольно светло, они не одни, и на них направлена не одна пара любопытных глаз с соседних лож.

— Нет-нет, все в порядке, Владимир Иванович, — ровным голосом отвечала девушка. — Мне нисколько не больно, просто… было неожиданно.

Владимир, желая сгладить возникшую неловкость, поинтересовался у Анны, как она находит комедию? Как ей персонажи — судья с комичной фамилией Ляпкин-Тяпкин, безалаберный чиновник Хлестаков и 18-летняя дочь городничего Марья Антоновна? Примерно тоже самое спросил у Ирины Петр, и между парами завязалась довольно непринужденная, на первый взгляд, беседа.

Странные эти были парочки… Общаясь и обсуждая пьесу, все четверо успевали одновременно напряженно думать… Владимир размышлял об Анне и Петре: а ведь они могли бы быть уже мужем и женою. Что бы тогда было с ним самим?… Анна же, ловя на себе взгляды Петра, вспоминала о его предложении руки и сердца и своем последующем отказе; к тому же, краснея, она представляла Владимира в объятиях Полины…

Ирина восхищалась Петром и его манерами и невольно сравнивала его с Владимиром. А Петр, беседуя с Ирочкой, дивился ее милой красоте, млел от мягкого ее голоса и серебристого смеха. Он знал (еще со дня рождения Владимира) об ее увечности, но с изумлением признался самому себе, что это обстоятельство менее всего волнует его теперь. Так зарождалось в нем зерно сильного искреннего чувства… Петр никогда и ни у кого не видел таких глаз, очень печальных, но изумительно прекрасных: они излучали свет, понимание, бесконечную доброту и затаенную грусть. Ирина же была несколько напряжена: она приготовилась к «удару»: сейчас Петр заметит или вспомнит об ее увечности и, сделав вид, что ему пора идти, равнодушно откланяется…

— Анна, вы знаете, мне кажется, что произведения Гоголя такие многогранные, жизненные, что вскоре могут стать началом … эээ… как бы это сказать… началом новой театральной эпохи, поскольку представляют собой прекрасный и разнообразный материал для глубоких и осмысленных театральных постановок, способных внести некую новизну в театральную жизнь и донести до зрителей то, о чем мало кто задумывается? Как вы считаете? — спросил Владимир.

Его глаза сейчас светились живым интересом, лицо приняло задумчиво-воодушевленное выражение, а сам он явно ждал от собеседницы не менее восторженного развернутого ответа. Анна же в очередной раз была удивлена: барон разговаривал с нею, со своей бывшей крепостной, на равных. И сама она, чем больше общалась с Владимиром, тем сильнее с каждым разом убеждалась, что он очень глубокий, вдумчивый, ранимый, не лишенный доброты и мудрости человек. Эти открытия в нем ее трогали и восхищали, но одновременно причиняли боль: ей казалось, что ей было бы гораздо легче, если бы барон Корф в чем-нибудь разочаровал ее. Может быть, тогда бы ей удалось скорее вырвать этого мужчину из своего измученного сердца?

Третье действие комедии все четверо смотрели, затаив дыхание. Даже Анна, отвлекшись от своих печальных дум, с интересом внимала происходящему на сцене. Тем более, что сидящие рядом с нею Корф и Кудинов полушепотом весьма оригинально и забавно комментировали пьесу…

После окончания спектакля Владимир принял в фойе из рук пожилого капельдинера плащ и цилиндр. Именно здесь он заметил странное отторжение со стороны знакомых: многие дамы и господа не отвечали на его поклоны, кто-то поглядывал словно на прокаженного. А самое главное — на его спутниц смотрели с презрением, мужчины при встрече в ответ не снимали шляпы, а женщины при обмене приветствиями не подавали барону руки.

По мнению высшего общества, знатный барон мог иметь сколько угодно любовных связей и с кем угодно. И никто не осудил бы его за это… Но привести крепостную девицу в общественное место, в Александринский театр, на премьеру… Этого уже никто ему простить не мог…

Ирина же, замечая сие отторжение окружающих, сильно смущалась, втягивала голову в плечи, отчего ее увечность еще сильнее бросалась в глаза. Петр спокойно шел рядом с нею и Корфом, ничего не замечая, или делая таковой вид. Анна, прекрасно понимая ситуацию, решила не ударить в грязь лицом и придала своему утонченному личику немного высокомерное выражение и гордо прошествовала по фойе под руку с подругой. Но, оказавшись в карете, все четверо сбросили свои маски и некоторое время угрюмо молчали. Ира же начала всхлипывать, Анна обняла подругу, уткнулась ей в плечо, изо всех сил сдерживая слезы. Нет, она ни за что не заплачет при Корфе и Кудинове… Карета тронулась с места, и Владимир произнес:

— А что глаза на мокром месте? Стоит ли из-за этого пустяка расстраиваться? Я вот что-то не пойму? — но девушки не желали ни с кем говорить и молчали, тесно прижавшись друг к другу. — К тому же, в таких ситуациях сразу понимаешь, кто твой истинный друг, так что такие случаи я считаю весьма полезными…

— Именно! Что за бред? И почему ни в чем не повинные люди должны страдать из-за каких-то идиотов? — пробасил Петр и продолжил разговор на эту тему, но его, как и барона, не желали слушать.

Молодые люди оставшуюся часть пути обсуждали невежество и дурные нравы, сложившиеся в высшем обществе, и в очередной раз сделали заключение, что посещать такое общество нужно лишь в крайних и действительно необходимых обстоятельствах. Жаль только, что девушки эти здравые рассуждения не слышали или не хотели слушать.

Владимир и Петр проводили Анну и Ирину до квартиры Добролюбовых, после чего девушки сразу же скрылись в своих комнатах, а молодые люди полчаса побеседовав с заметно ослабевшей от болезни, но порадовавшейся их визиту Раисой Николаевной, вынуждены были покинуть квартиру и пройтись пешком до особняка на Фонтанке. А Корфу так хотелось поговорить с Анной… Он же видел, что она очень расстроена…

***

Никто не будет так любить тебя, как я.
Никто. Я точно знаю.
Слышишь?
Никто не будет целовать, как я тебя.
Никто и никогда.
Увидишь.
Никто не сможет так шептать тебе: Люблю!
Как я тебе шепчу.
Не сможет.
Никто не сможет так отдать любовь свою,
Как я тебе.
Мне Бог поможет…

/Ж. Дебюсси/

Утро следующего дня…

Едва Корф проснулся на рассвете, от души потянулся, и тут же мысли одолели его: о женщинах… Об Анне, Полине и Ирине…

Владимир вспоминал, как вчера, ожидая в фойе театра Анну и Ирину, он внезапно заметил в толпе посетителей Полину, и сердце его замерло… Воспоминания о сладко проведенных с нею ночах вновь нахлынули на него… Но изумление пересилило, к тому же, на Корфа нашло раздражение: что, леший побери, Полина делает в этом театре? Он же отправил ее в другой театр, к Оболенскому! Полька тоже заметила его и, кокетливо улыбаясь, приблизилась к бывшему хозяину и любовнику в одном лице. Барон жестом отозвал ее за угол, чтобы не говорить с нею на виду у всех любопытствующих. От своей бывшей крепостной он выслушал жалобы о том, что господин Оболенский не оценил ее таланта, что ей приходится играть лишь в массовых сценах или в эпизодических ролях, ютиться в одной комнате с тремя другими бездарными актрисульками. А ей хочется иметь более значимые роли, красиво жить и хорошо питаться. Корф незаметно сунул ей в руку несколько крупных купюр и сказал, что на днях заедет в театр к Оболенскому и все разузнает.

— А теперь — прощай! — прошептал барон: не хватало ему, чтобы Анна увидела его беседующим с Полиной! Он уже развернулся с целью вновь отойти к окну и ожидать там Анну, как Полька взяла его за руку, и, слегка прикасаясь к Владимиру всем телом и глядя в глаза, тихо сказала:

— Я могла бы после спектакля приехать к вам в особняк, на Фонтанку…

— Н-не стоит, — с некоторой заминкой ответил Корф, поджимая губы и отворачиваясь.

Полина же уловила эту заминку в ответе барона и продолжала льнуть к нему:

— Помните, Владимир Иванович, как нам всегда было хорошо вместе… —  и провела ладонью по напряженной мужской щеке. Он дернулся от ее руки, как от огня.

— Я уже сказал: нет! Прощай! — отчеканил Корф и быстрым шагом направился прочь от искушения и затерялся в толпе…

— Как некстати эта Полина, — подумал Владимир, приподнимаясь с подушек и опуская ноги с постели. — Ладно, на неделе разузнаю о ней у Оболенского, помогу, чем смогу, и дело с концом!

***

Алла Прокопьевна нервно расхаживала по своему кабинету. Вопреки ее надеждам, Платонову приняли в Институт, чего она уж никак не ожидала. Но, увы, талант Анны не подлежал сомнению и привел в восторг многих преподавателей…

Директриса села за бумаги и принялась листать расходную книгу Института, которую она же сама и вела…. Как бы ей выкрутиться? Но ничего придумать она толком не успела: в кабинет вошли трое мужчин: прибыл инспектор Роман Васильевич Ладин, полный человек средних лет, и еще один господин, чуть помоложе его: высокий статный полицейский Иван Федорович Лаврецкий, он же дальний родственник Корфа. С ними был и сам Владимир Иванович. Алла Прокопьевна от неожиданности вскочила со своего места, барон по-хозяйски расположился в кресле напротив кресла директрисы, а Лаврецкий уселся в самое же ее кресло. Инспектор встал недалеко от Ивана Федоровича. Господа просмотрели расходную книгу, потребовали новейший Устав Института, а также записи казначея. Высчитали приблизительную сумму денег, присвоенную Аллой Прокопьевной за последние три года.

— Мы вынуждены вас предупредить, Алла Прокопьевна! Вы отныне под нашим пристальным наблюдением, — ровным голосом заговорил Лаврецкий, постукивая костяшками пальцев по столу. — Вы в Указ Института сегодня же включите новый пункт: все благотворительные поступления должны быть строго официальными. Четкое ежедневное ведение расходной книги для вас отныне обязательно. Каждый месяц, 1-го числа, вас будет навещать наш инспектор, Роман Васильевич Ладин. За несоблюдение перечисленных мною обязательств, Алла Прокопьевна, мы вынуждены будем предать дело огласке и передать в суд. — Полицейский поднялся.

— Кроме того… — веско произнес Владимир, — не пытайтесь даже малейшим образом вредить Анне Платоновой. Я думаю, мы с вами друг друга прекрасно поняли. — Корф гневно взглянул на пунцовую пожилую даму и резко встал, сделав кивок головой: — За сим позвольте откланяться…

***

Корф, одержавший победу над директрисой, в превосходном расположении духа, почти напевая, прибыл к Добролюбовым, чтобы пригласить Анну и Ирину на прогулку по набережной Фонтанки в нынешный ясный теплый денек. А заодно он желал провести с ними обоими воспитательно-вразумительную беседу на предмет того, как следует относиться к выходкам снобов из высшего общества…

В ответ на извещение от слуги о прибытии барона Корфа в гостиную вышла лишь одна Аннушка с покрасневшими глазами. Владимир сразу заметил ее состояние. От слез ли покраснели глаза? Или от бессонницы? Ну что ж… Он предполагал нечто подобное… Его внимательный взгляд также отметил растрепанную косу Анны, алевшие явно нездоровым румянцем щечки, а выражение ее глаз он так и не сумел разглядеть: девушка, как он вошел, еще ни разу не взглянула на него. Несмотря на немного растрепанный вид, корсет под светлым домашним платьем был на ней, он это точно знал… Ох, уж эти дамы… Они могли не спать ночью, отвратительно себя чувствовать, но при этом с самого утра умудрялись затягивать свое хрупкое тело в душный и неудобный корсет! Когда Анна станет его женой, он отучит ее от этой дурной привычки хотя бы в домашних условиях… Он многому ее научит, оградит от всего плохого, она будет счастлива с ним, он не сомневался в этом…

Анна, скрестив руки на груди, как можно строже и равнодушнее заявила Владимиру:

— Вам не стоит более посещать нас, Владимир Иванович…

Корф уже примерно знал, что его любимая скажет далее, поэтому, изобразив на лице крайнее изумление, иронично произнес:

— Неужели?

— Это может повлиять, и уже влияет, на вашу, и без того небезупречную, репутацию, — продолжала девушка тихим голосом, по-прежнему так и не взглянув на Корфа. Она смотрела в пол, будто бы находила около своих туфель много занимательного.

— Я не понял, отчего, по-вашему, может пострадать моя репутация? — вкрадчиво спросил мужчина.

Анна, наконец, подняла глаза на своего собеседника, который сейчас являл образец невозмутимого спокойствия. Владимир, заложив руки за спину, стоял посреди гостиной, в трех шагах от Платоновой. Он был нынче в темно-сером фраке, в такого же цвета брюках, а белоснежная сорочка с воротником под горло подчеркивала элегантность его облика.

Девушка попыталась проглотить ком в горле и поспешно отвернулась от мужчины.

— Ну же, Анна Петровна, скажите, наконец, от чего может пострадать моя репутация? Ммм? Я предполагал нынче услышать от вас нечто подобное, Анна, но разве можно до такой степени изводить себя? Нужно учиться быть выше мнения света, сплетен… Знал бы я, что вы за ночь столько всего надумаете, Анна, то ни за что бы не ушел вчера…

— А что бы изменилось? Вы запретили бы мне думать? — спросила Анна, вновь глядя в сторону.

— Хотя бы! — вскричал Корф.

— Но это же вовсе не смешно, Владимир Иванович… Все эти слухи в театре, шепотки, насмешки… Мы с Ириной все слышали, все заметили, мы же не глухи и не слепы… Владимир, я молю вас, очень-очень молю: забудьте нас, забудьте этот дом, живите своей жизнью… Уезжайте… куда-нибудь… И не нужно вам оформлять надо мною опекунство, ни к чему все это… Я благодарна вам за все: за вольную, за помощь и участие, за поддержку в Институте, вы и так сделали для меня многое… Но … отныне дороги у нас с вами разные и они никогда не пересекутся… Прощайте… Прощайте, Владимир Иванович!

Владимир сделал было два шага вперед по направлению к девушке, но остановился. Если он сейчас коснется ее, то не совладает с собою и натворит или наговорит нечто неподобающее… Было слышно, как где-то хлопнула дверь, от сквозняка приоткрылось окно в гостиной и повеяло утренней прохладой. Анна поежилась, поправив на плечах шаль, и обхватила себя руками.

— Нет, нет, Анна, даже не просите меня об этом… это… невозможно. Я люблю вас, безумно, долго… и знаю, что безответно, но не видеть вас — это выше моих сил. Неужели вы до сих пор этого не поняли? — произнес Владимир на одном дыхании, негромко, но очень внятно.

Девушка несколько мгновений смотрела на Корфа широко раскрытыми глазами. А он даже не делал попыток более приблизиться к ней, а лишь глядел на нее с затаенной болью и очень ласково. В его взгляде плескались, переливаясь через край: нежность, страсть, надежда, отчаяние, боль, мольба о прощении и твердая решимость теперь уже не отступать…

— Вы… вы с ума сошли, Владимир Иванович…, — ошеломленно прошептала Анна, непроизвольно делая шаг назад и все так же прижимая руки к груди, словно желая оградиться от мужчины.

— Не отрицаю! И давно, очень давно… Вы даже и представить себе не можете, какая это мука и боль… — тихо произнес Корф.

—  Нет, нет, так не должно быть, это неправильно, это… невозможно… — продолжала шептать Анна. Она верила и не верила в искренность слов Владимира… Со своим недоверием она будет разбираться позже, а сейчас признания мужчины словно оглушили ее, потрясли до глубины души и медленно, но верно разрушали созданный ею же зАмок личных убеждений и запретов.

— Ах! Владимир Иванович! — произнесла вошедшая в гостиную Ирина и замерла в нескольких шагах от Анны и Корфа. Ей было досадно, что она после бессонной ночи и слез имела растрепанный вид и покрасневшие глаза. Она отметила, что Анна выглядит не лучшим образом, но при этом весьма смело объясняется с бароном. Восклицание Ирины заставило влюбленных встрепенуться. Владимир, сделав над собою почти невероятное усилие, с невозмутимым лицом поприветствовал Ирочку, поинтересовался ее самочувствием и здоровьем тетушки.

Анна решила воспользоваться паузой и сказала, что ей нужно к Раисе Николаевне и хотела спешно покинуть гостиную.

— Анна, останьтесь! — слова барона зазвучали как приказ. — Анна! — Но он все же смирился и позволил Платоновой уйти: все равно при Ирине они уже ничего не скажут друг другу…

Владимир, проводив любимую тревожным взглядом, присел в кресло, стараясь отдышаться. Голова у него шла кругом. Хорошо, что в этом доме он мог не соблюдать строгого этикета. Ирочка приблизилась к нему, оперлась о спинку стоящей рядом козетки и заговорила:

— Тетушка совсем плоха нынче, Владимир Иванович, — сообщила она, тихонько всхлипывая. — Она мечется в бреду и не узнает меня… А вчера еще разговаривала со мною… Это все из-за меня! Я, глупая, поведала тетушке о том, что было давеча в театре, и она, бедная, так расстроилась, что ей ночью стало хуже. Ах, это я во всем виновата! Тетушка… это все, что у меня осталось, — Корф встал, и бедняжка разрыдалась у него на плече. Тот вспомнил недавнюю смерть отца и свое одиночество, почти отчаяние. Но он взрослый, сильный, здоровый мужчина, а эта девушка…

— Я вас с Анной никогда не оставлю, Ирина, все будет хорошо, — прошептал он, ласково гладя Иру по волосам. Она приподняла голову, благодарно посмотрела на барона и через мгновение снова спрятала лицо на его надежной груди…

Корф отстранил девушку от себя и строго посмотрел на нее:

— А что такого произошло вчера в театре, что вы на пару с Анной надумали себе непонятно что? Из-за чего так убиваться? Для чего надо было расстраивать тетушку и самим вбивать себе в голову разные глупости? Не спать из-за этого ночью! Никак я не пойму! — кипятился Владимир. — Да все эти дамы и так называемые джентельмены из высшего света готовы от скуки и от безделья высмеять все, что угодно! Когда-то я и сам вращался среди этих людей, и отчасти был таким, но как же все это мерзко, скучно, гадко!

— Да, Владимир, вы правы, но поймите… — начала Ирина, но у Корфа сейчас была своя боль, и он перебил девушку и в сердцах продолжал:

— Неужели вы думаете, что меня или Петра так сильно волнуют эти слухи, сплетни? Мы все это уже давно переросли! Поймите же наконец! Почему я должен оглядываться, переживать, если кто-то косо на вас или на меня посмотрел? Мало ли что этим высокомерным людям в следующий раз взбредет в голову! Нужно же быть выше этого! А Анна, я знаю, умная девушка, однако, не может понять и принять очевидных вещей! Она не верит мне! А, впрочем, что говорить, я сам, сам во всем виноват! Моя вина перед нею безмерна, я в свое время унижал ее и ставил ее на место из-за ее крепостного положения, и такое никогда не забудется…

Корф кружил по гостиной, все говорил и говорил, порой нетерпеливым жестом проводя ладонью по темным волосам или сцепляя руки за спиной. Голос его то набирал силу, то переходил почти на шепот… Ирина же следила за ним умиленным взглядом.

— Анна не держит на вас зла, Владимир Иванович, — тихо проговорила она.

— Знаю, — Корф остановился, посмотрел на собеседницу, — она добра, милосердна, готова простить, но… — И, закусив нижнюю губу, замолчал. Он знал о чувствах Ирочки к нему и понимал, что она любит его безответно и ничего не требует взамен, но это понимание и врожденная деликатность мешали ему произнести вслух те самые слова о своей мучительной любви к Анне…

Ирочка повела барона пить чай, пока они дожидаются доктора, а с тетушкой, мол, пока пусть побудет Анна. Ира понимала, что Владимир трижды прав, но не могла и стеснялась поведать ему о своих страданиях… Хотя она чувствовала, что Корф все знает, понимает ее лучше, чем хочет показать. А своей строгой отповедью пытается помочь. Ирина также не исключала, что барон знает о ее чувствах к нему. Она почти не сомневалась в этом…

За чаем Владимир сидел, как на иголках: теперь он очень сожалел о своих словах, сказанных Анне. Ему мнилось, что он неосторожным признанием разрушил только начавшую зарождаться между ним и Анной дружбу и доверие. Но мольба девушки об окончательном прощании настолько ошеломила его, что Корф и сам не знал, как у него вырвалось это признание. Это случилось неожиданно для него самого, и шло от души, от истерзанного годами сердца… Прежде всего, им нужно было поговорить, он должен был доходчиво объяснить Анне, что ему нет дела до слухов и сплетен, что он уже давно не дорожит мнением высшего света и все это перерос… Так нет же: он не сдержался, признался в своих чувствах, напугал Анну и только все испортил…

— Вам еще чаю, Владимир Иванович? — спросила Ирина. Корф покачал головой. Пожалуй, ему лучше сейчас уйти, и у себя дома в спокойной обстановке попытаться осмыслить происходящее и решить, что же делать далее. Возможно, ему придется на время покинуть Петербург…

Когда в столовую стремительно вошла Анна за кипятком для тетушки и отваром (из-за пережитого стресса она позабыла, что в доме имеются слуги) она, взяв в руки кувшин и чашу, так и не подняла на барона глаз и хотела скорее покинуть столовую. В эту минуту вошел слуга и доложил, что прибыл молодой человек, Николай Серегин, и дожидается в гостиной Анну Петровну.

Корф медленно поднялся из-за стола, повернулся к Платоновой и бросил на нее тяжёлый, вмиг потемневший взгляд. Анна тихо ахнула, поставила кувшин с чашей на стол и прижала ладонь к губам. Ира испуганно поглядывала то на Владимира, то на подругу…

— Что же вы застыли, Анна? Идите… нехорошо заставлять гостя ждать, — назидательно, но зло произнес барон.

— Но я не знала… Я не ожидала…

Тут произошло нечто уж совсем неожиданное для девушек: Владимир стремительно приблизился к Анне и, крепко взяв ее за руку, вывел из столовой в коридор и рывком всем своим телом прижал ее к стене.

— Ступайте к нему! Но только помните, — тяжело дыша, отчаянно зашептал мужчина, — так, как я люблю вас, вас никто не сможет любить, слышите? Никто! И никогда! И никто не знает вас так хорошо, как я!  — и, немного отстранив от себя Анну, он вгляделся в ее личико, очень ласково и нежно провёл большим пальцем по ее губам. Взяв ее лицо в свои ладони, продолжал смотреть в любимые глаза. И приник к устам Анны долгим и жаждущим поцелуем. Руки же его лихорадочно блуждали по ее телу, сминая, стискивая и вызывая в девушке взаимный трепет и огонь неизведанных желаний.

В тот же миг послышался шелест платья и быстрые легкие шаги: это Ирина промчалась мимо них к тетушке.

— Пустите, Владимир Иванович, меня ждут, — и девушка вырвалась из горячих объятий. Корф тотчас отвернулся, грудь его горела, дыхания явно не хватало. Прислонившись головой к прохладной стене, он прикрыл глаза: не мог смотреть, как Анна уходит от него…

Убегая, Анна чуть не упала, но вовремя оперлась руками о стену. Корф, услышав шум, обернулся и, несмотря на печаль, охватившую все его существо, едва не рассмеялся: видимо, от его страстных объятий у девушки с одной стороны развязалась подвязка от чулок, отчего на одной ножке чулки приспустились и теперь болтались возле туфли. Подвязка же змейкой белела возле стены, где Владимир минуту назад целовал Анну. Впопыхах девушка ничего не заметила и, бросившись бежать, зацепилась ногою за спустившийся чулок и едва не упала.

— Видимо, это судьба, Анна! — проговорил Корф. Он подошел к девушке и опустился перед ней на корточки: — держитесь руками за мои плечи и поднимите вашу ножку, — ровным голосом скомандовал барон.

Анна, словно пребывая во сне, повиновалась и будто со стороны наблюдала, как мужчина осторожно приподнял ее ногу и медленно освободил ее от туфли и от чулок.

«Не так давно это уже было, и повторяется, и я снова таю,» — подумала Анна.

Затем он прижался к ее лодыжке губами и не отпускал ее до тех пор, пока девушка не выдернула ногу. Надев туфлю на босую ступню, она вновь попыталась убежать.

Корф поднялся с колен, придержал Анну за руку и всмотрелся в ее лицо. Ласково провел рукою по ее щеке:

— Знаю, что ты совсем не спала нынче, милая…, — тихо сказал он. — Иди поспи… И прости, что напугал тебя, и так слишком много потрясений выпало тебе. — Немного помолчав, продолжил: — И… можете не беспокоиться, я сам выйду к вашему гостю.

Анна, судорожно кивнув и прошептав «благодарю», ушла, а Владимир, подняв с пола и спрятав женский чулок и подвязку в карман, направился навстречу ухажеру своей ненаглядной красавицы.

***

Николай сильно нервничал. Его сердце от неизвестности и волнения рвалось из груди. Он с трудом заставлял себя ровно стоять посреди чужой гостиной, а руки он то заводил за спину, то сцеплял перед собою или же опускал их по швам. Любые шорохи в доме Добролюбовых заставляли сейчас его невольно вздрагивать, хотя раньше он за собою такого не замечал: он всегда считал себя спокойным и рассудительным человеком. Благодать Божия, впитываемая с молоком матери, благотворно сказалась на его характере и он вырос добрым, чутким и уравновешенным…

— Я так понимаю, вы — Николай… ммм Серегин? — раздался позади юноши звучный молодой голос. Николай обернулся и увидел в трех шагах от себя красивого, щегольски одетого аристократа, лет на семь-восемь старше его самого. Было заметно, что он в этом доме чувствует себя как рыба в воде, и вообще его манера держать себя вызывала желание подражать ему.

— Доброго здравия, господин…, — Николай замялся, вспомнив, что не знает имени вошедшего.

— Барон Корф, Владимир Иванович, к вашим услугам! — представился юноше Владимир.

— Да, господин Корф, вы не ошиблись, я, действительно, Николай… Николай Степанович Серегин.

— Итак, Николай Степанович, с чем пожаловали? Я никогда прежде не встречал вас в этом доме.

— Я бы хотел увидеть Анну Петровну, а также ее опекуна…

— Ее опекуна? — брови Корфа взметнулись вверх. И вкрадчиво спросил: — У вас к нему дело?

— Простите меня за вопрос, господин барон, а кем вы приходитесь Анне Петровне? Дело в том, что у меня… деликатное дело… Я бы хотел попросить у опекуна Анны позволения ухаживать за ней…

Глаза Корфа сверкнули темным гневным огнем, на лице застыла холодная маска, но лишь на мгновение, поскольку очень скоро барон напустил на себя снисходительно-ироничный вид.

— Отвечая на ваш вопрос, Николай Степанович, скажу: я и есть опекун Анны Петровны. Но это еще не все! Анна — моя невеста, моя будущая жена…

Юноша тут же побледнел, переступил с одной ноги на другую. Судорожно сглотнул и уставился на барона изумленными ярко-синими глазами.

— Но Анна Петровна говорила, что вы — лишь ее опекун… — растерянно проговорил он.

— Все верно! Анна Петровна пока не знает о моих намерениях. — Тут Кофр не стал лукавить.

— В таком случае, я тоже хочу сделать ей предложение, — заявил Николай. Он был впервые жизни так сильно влюблен, решительно настроен, и ему море казалось по колено.

— У вас, увы, нет шансов, молодой человек! — чеканил Корф. Он говорил медленно, спокойно, но видел, что каждое его слово причиняет боль юноше. — Я — ее опекун, и вам в любом случае, нужно будет спрашивать моего благословения… А я, как вы понимаете, его не дам.

— Даже если Анна предпочтет меня? — не сдавался молодой человек. Его трясло, он пытался это скрыть за бравадой и мнимым спокойствием. Ведь на кону было его счастье.

Корф на мгновенье растерялся… Ему стало жаль Николая, он увидел в нем прекрасного честного чистого человека, искреннего и любящего, под стать его Анне, и при других обстоятельствах Владимир бы порадовался за нее… Но себя сейчас все же он жалел больше: его многолетняя выстраданная любовь к Анне давала ему это право.

— Ну что ж… Вижу, вы просто так не отступитесь, молодой человек, но имейте ввиду, что Анна Петровна сейчас…эээ… больна, и вы не сможете ее увидеть в ближайшее время…

— Что с ней? — воскликнул Николай и непроизвольно сделал шаг вперед. — Чем она больна?

— Надеюсь, ничего страшного, — устало сказал Владимир. Посмотрел на юношу строго. — Но, повторяю, видеть ее нынче никак нельзя.

— Прощайте, Владимир Иванович, но знайте: я буду справляться о здоровье Анны Петровны и, когда она выздоровеет, я с нею лично поговорю начистоту и узнаю, кого она предпочитает. — И певчий, резко кивнув барону, словно солдат, развернулся и покинул дом Добролюбовых.

Корф рухнул на козетку и несколько раз с силой потер лицо руками, словно сдирая с себя множество масок.

— Господи, — прошептал Владимир. — За что мне это все?…

***

Трепетная, смущенная,
Снится или не снится?!
Как снегом запорошенная,
Звездочки на ресницах…

— Не ждал меня? Скажешь, дурочка?
А я вот явилась… Можно? 
— Сказка моя! Снегурочка!
Чудо мое невозможное!

/Из стихов Э. Асадова/

***

Анна, дрожа словно при лихорадке, вошла в свою комнату, посмотрела на ножку без чулок и всхлипнула. Стыд, казалось, затопил ее всю. А воспоминания сегодняшнего дня закружились перед нею, как в калейдоскопе, голова пошла кругом, и девушка медленно и осторожно подошла к кровати и опустилась на нее. Тугой корсет сжимал ей грудь и талию, но Анна не замечала этого… Признание Владимира эхом раздавалось в ушах и причиняло девушке головную боль. Его лицо, искаженное болью в момент признания, стояло у нее перед глазами, а тело хранило прикосновения его нежных и смелых рук…

— Любовь к нему — мука, — прошептала Анна, — И я… была бы рада надеяться на чудо, счастье и любовь с Владимиром, но жизнь…. сама жизнь мне всякий раз доказывает, что я, бывшая крепостная, барону не пара: чего стоила встреча в Летнем саду с его друзьями, а вчера в театре был такой позор, стыд…  все шептались о моем бывшем крепостном положении, косо и с презрением смотрели на Владимира и некоторые не снимали перед ним шляпы, не подавали руки… Бедненький мой… Такой позор, Господи! Как Владимир вообще вынес такое? И все из-за меня, из-за меня… Но как они узнали? … Ведь Владимир — никому ни слова, он сам просил меня молчать об этом…. Ах, позор, позор, стыд, — уткнувшись головой в подушку, плакала Анна.

А слова Полины разбередили ее старые раны. Аннушка, как молоденькая и неопытная девушка, не могла понять психологию и потребностей зрелого взрослого мужчины: и если она могла допустить и принять тот факт, что Владимир и вправду давно влюблен в нее, в Анну, то при этом его давняя (и не прекратившаяся) связь с Полиной не укладывалась у девушки в голове. Для нее это было дико и непонятно…

К тому же, рассказы Полины наводили девушку на мысли, что она, Анна — очередное временное увлечение барона, у которого было много женщин. Он признался ей, что сходит по ней с ума…Уму непостижимо! Какую цель он преследует?… А для нее самой любовь (в том числе и физическая) возможна только с любимым единственным мужчиной. Ведь не зря она отказала Кудинову…

Анна попыталась представить рядом с собою Николая, но ощутила при этом в сердце лишь боль и пустоту. Даже некоторое внутреннее отторжение и неприязнь. Это не ее человек! Она с ним не может быть счастлива… И сделала бы его несчастным. Она ни с кем не сможет стать счастливой, но и с любимым Владимиром ей не по пути…

Да, Анна чувствовала и верила, что в данный момент Корф не на шутку увлечен ею, но была убеждена, что это ненадолго: Владимир очень горяч, а ее мнимая холодность поможет ему остыть! Но тем не менее, девушка чувствовала, что зашла в тупик. А бессонные ночи, душевные терзания, мысли и тревоги лишали ее сил и разрушали здоровье…

Услышав и переосмыслив признания Владимира, Анна почувствовала, как близко приблизилась к тому порогу, за которым могло быть или огромное счастье или безграничное горе. И теперь она понимала, что барон свой шаг сделал, и теперь от нее зависит, будет ли что-либо между ними…

У Анны поднимался жар, и она начала бредить: ее мысли о Владимире словно накручивались на тугую, воображаемую ею, пружину, и когда она, эта пружина, натягивалась до предела, поскольку мысли не имели выхода и разрешения, спираль лопалась, и девушка проваливалась в бездну, через некоторое время Анна немного приходила в себя, и все начиналось сначала…

Вдруг она почувствовала, как теплые женские руки переодевают ее, слышала голос Ирочки, Лукерьи, Маруси, но не имела сил что-либо сказать или приоткрыть глаза. Внезапно комнатный воздух чуть изменился, запахло чем-то чужим, тошнотворно-приторным, лекарственным, послышался мужской голос, просящий всех покинуть комнату больной. Анна вновь потеряла сознание, так и не поняв, что пришел доктор.

Смеркалось…  Девушка пришла в себя и снова заметалась в жару, попыталась перевернуться на другой бок, чтобы найти на постели место попрохладнее. Наконец, это ей удалось и она снова погрузилась в тяжелую вязкую полудрему… И вновь барон Корф пришел к ней в ее видениях…

— Я вам нравлюсь? Признайтесь! — вкрадчиво спрашивал у Анны Владимир. При этом лицо его приняло самодовольное выражение, он сощурил глаза и взыскательно глядел на девушку.

— Ну, иногда, совсем чуть-чуть, — осторожно отвечала она. — Когда вы не ведёте себя как… как… наглец!

— А ведь я, сдаётся мне, нравлюсь вам именно потому, что я наглец… (** — почти как в «Унесенные ветром»).

Затем Владимир исчез, и в комнате возник… Иван Иванович. Сначала он улыбался, потом становился все серьезнее, злее, и наконец, он как топнет на Анну ногою, как закричит визгливо и пронзительно:

— Прочь, прочь от моего сына, безродная девка!

В другом своем тягучем мучительном полусне Анна увидела молодого Корфа, сидящего в отцовском кресле и зловещим голосом повторяющего ей слова про князя Репнина:

— Крепостная князю не пара, не пара, не пара…. Репнин знает себе цену, как впрочем и я…

Потом она видела Владимира в объятиях Полины, Ирины, Наташи Репниной, Лизы Долгорукой и Кати Нарышкиной и других девушек. Все смотрят ему в рот, любуются им, а барон самодовольным голосом им что-то рассказывает, смеется.

Вдруг он замечает ее, Анну, стоящую позади всех, подходит к ней и заявляет:

— Что-то заскучал я с ними… А ты моя, отныне ты будешь только моей…

Затем Анна увидела, будто молодой барон послал ее в лавку Мозеса за шампанским. Нагло уставился на нее, указал на дверь и отчеканил:

— Извольте!

Анна влепила барину звонкую пощечину и убежала.

А в реальной жизни Анна никому не рассказывала, как в тот день чуть не заблудилась в Петербурге, едва не угодила под лошадь князя Репнина, а на обратном пути к ней пристал один нечистоплотный пьяный извозчик, и девушка с трудом от него избавилась, убежав и спрятавшись в тени деревьев. Молодой Корф в то время поспешил на бал к Потоцкому, чтобы поскорее найти там утешение среди многочисленных светских красоток. Но он шел туда, наполовину обречённый: он знал, что это ему не поможет избавиться от душевной занозы по имени Анна.

Анна проснулась. В комнате было темно, лишь на столе горела свеча. Рядом с ее постелью стояла Лукерья и влажным полотенцем промокала ее горячий лоб.

***

Владимир не находил себе места: у Анны, по словам доктора, нервная горячка, а тетушка Ирины была на грани жизни и смерти.

Старый врач развел руками, сказал, что надежда только на чудо: Раиса Николаевна — дама пожилая, а в таком возрасте длительный сильный жар часто приводит к летальному исходу, тем более, при ее сердечном заболевании. Насчет Анны доктор тоже ничего однозначного не сообщил, а всего лишь сухо произнес: 

— В моих силах поставить диагноз, назначить лечение и дать рекомендации, но я не могу предугадать исход такой болезни, как нервная горячка (*)…

(* — Нервная горячка — Сейчас такого диагноза в медицине не существует. А вот в XIX или даже в XVIII веке он был очень распространён. Если коротко -это заболевание, вызванное сильным стрессовым воздействием (в большинстве — резко негативным), сопровождающееся резким повышением температуры, лихорадкой и упадком сил. Оно часто вызывает обострение и резкий прогресс других заболеваний. Может заканчиваться смертью. Нервная горячка присуща натурам впечатлительным и чувствительным).

Корф не на шутку был напуган состоянием Анны и, сидя в гостиной дома Добролюбовых на диванчике, обхватив голову руками, занимался самобичеванием. Он во всем находил свою вину и дал себе слово, что отныне никогда не станет давить на нее, признаваться в своих чувствах и водить по общественным местам, где ее могли бы унизить или заикнуться о ее крепостном положении. И если она предпочтет Николая, то он не станет препятствовать им, лишь бы Анна не переживала, осталась бы жива и была счастлива… Таковы были мысли Владимира в момент отчаяния и страха за Анину жизнь. Чуть позже они покажутся ему дикими.

Корф догадался, что именно Полина разболтала в театре о крепостном положении Анны: больше некому… Он пока не знал, как расправится с Полиной, сейчас ему было совершенно не до этого…

В тот самый вечер Ирина оставила Владимира ночевать в своей квартире, в единственной гостевой комнате. Барон вызвал ещё одного «более толкового доктора», которому он заплатил уйму денег, но зато новый молодой лекарь обнадежил Владимира и Ирину, выписав больным новые «сильнодействующие лекарства». Оба доктора рекомендовали Анне полный покой и только положительные эмоции…
Раисе Николаевне на следующее утро, действительно, казалось, полегчало, Анне тоже. Зато и Ирина, и Владимир проснулись с нешуточной головной болью. Оба почти не сомкнули глаз в эту ночь.
Прошло два томительных дня. Все трое: Анна, Ирина и Владимир, находясь в одном доме под одной крышей, тем не менее, остро чувствовали каждый свое одиночество. Ирочка ощущала себя никому не нужной и часто задумывалась о своей вечной одинокой доле. Анна также страшилась всего и, кроме грядущего одиночества, ничего уже не ждала от жизни. А Владимир тоже изнемогал, понимая, что если Анна не ответит на его чувства, то его ждёт верная смерть на Кавказе. Не то, чтобы он боялся смерти, но мысли о разлуке с Анной и возможном отбытии на Кавказ наводили на него страшную тоску.
Владимир корил себя и думал, что зря поторопил Анну, напугал ее своим пылом и признался ей в своих чувствах. И теперь ему казалось, что он готов ждать Анну год, если потребуется, два года, всю жизнь… Он не был уверен, что не сорвется, что не продолжит встречаться с другими женщинами, но если он когда-либо женится, то только на Анне, и она навсегда останется его мечтой, его смыслом жизни, его идеалом…. Сейчас же он был хотя бы рад тому обстоятельству, что Николай Серегин к Анне пока не приходил, не искал с нею более встреч, а Анна, кажется, и вовсе думать о нем забыла… (На самом деле, Серегин приходил, и не один раз, и справлялся о здоровье Анны через Лукерью. Но он каким-то образом смог уговорить ее помалкивать о своих визитах).
***
Как-то утром Владимир вошел в комнату к Анне вслед за Ириной. Он ничего не замечал вокруг, а только глядел на ее бледное осунувшееся личико. Казалось, Анна спала, но, услышав шум и почувствовав движение воздуха из-за вошедших в комнату людей, тут же открыла глаза и посмотрела на барона. Ее взгляд выражал муку и усталость, а рука, лежащая поверх одеяла, сжалась в кулачок.
— Анечка, милая, доброе утро! Тебе уже лучше? Ах, слава Богу! — проговорила Ирочка, усаживаясь на постель к больной и беря ее за руку.
— Мне… лучше, благодарю, — прошептала Анна.
Корф стоял недалеко от кровати, не смея более приблизиться. Он собирался к себе на Фонтанку, но перед этим желал лично убедиться, что Анне полегчало.
— Сейчас Маруся принесет тебе поесть, питье и лекарства, — проговорила Ирина. Больная на это только кивнула и медленно повернула голову к стене. Смотреть на Владимира было неловко и больно. Она прикрыла глаза, и Корф решил, что она уснула. Он, немного потоптавшись на месте, шепотом сообщил Ирине, что у него возникло срочное дело, поэтому он пока вернется в свой особняк. Но тут же успокоил погрустневшую Ирину, что он вечером же вернётся к ним, и что за ним можно послать в любую минуту, если случится что-нибудь срочное и непредвиденное.
— Владимир ушел? — шепотом спросила Анна.
— Да, Анечка.
— Ох, Господи, — тихонько произнесла больная, всхлипнула и ничего более не сказала. Сил говорить не было.
…  У себя дома Корф решил взбодриться и привести себя в порядок: вылил на себя несколько вёдер то горячей, то почти ледяной воды, затем немного поел и выпил бокал крепкого спиртного напитка, который не опьянил, а, напротив, привнес немного ясности в его мысли. Владимира потянуло в сон, и он заснул прямо на софе в гостиной.
— Анечка, дурочка моя, снегурочка, — пробормотал барон, улыбаясь, наверняка видя что-то приятное во сне.
— Нет, мой друг, я не Анечка, и не дурочка-снегурочка, — Корф услышал сквозь сон громкий бас Кудинова и тотчас открыл глаза.
Петр предложил сыграть, как в прошлый раз, в бильярд, Корф, конечно же, был не в настроении. Друзья вместе пообедали и поделились друг с другом новостями. Узнав о болезни Анны и Ириной тетушки, Петр пожелал посетить Добролюбовых вечером вместе с Владимиром.

****

Вечером, выспавшийся и отдохнувший Владимир, как и обещал Ирине, вместе с Петром вернулся на квартиру на Гороховой улице. Сердце его тревожно замирало, надеясь на встречу с Анной и на то, что ей уже лучше. 

Анна и в самом деле шла на поправку (о чем Владимир тут же узнал от Ирины), но в тот вечер еще была очень слаба и не желала никого видеть. К ней заходила лишь Ирочка, да Лукерья с Марусей. Раисе Николаевне меж тем становилось все хуже и хуже…

Ирина обрадовалась Петру, была весьма учтива с ним, когда тот заговорил с нею и поинтересовался здоровьем ее домочадцев. Он, желая отвлечь ее, рассказал ей о чудесном выздоровлении одного из своих друзей, которому доктора прочили верную смерть от непонятной болезни. Потом завел разговор о своем поместье и о многократной помощи Владимира в одалживании ему денег.

— Я счастлив, что у меня есть такой друг! — проговорил Петр. Владимир же в тот момент неловко кашлянул и поднялся с кресла.

— Полно, Петр, полно! — раздраженно сказал он. — Ирина Михайловна, позвольте мне все же навестить Анну. Как по мне, это намного лучше, чем слушать невозможные речи моего товарища.

Ирина мило улыбнулась, как бы примиряя друзей, но затем растерянно взглянула на Владимира.

— Я не знаю… Анна давеча говорила мне, что не желает никого видеть по той причине, что… очень слаба…

Корф сложил руки почти в молитвенном жесте:

— Я прошу вас. Хотя бы на пару минут…

— Ну, хорошо, Владимир Иванович, я провожу вас. Пойдемте! — Ирина, извинилась перед Кудиновым и, шурша юбками, повела Корфа в комнату Анны.

… Владимир в прошлый раз не разглядел ее комнату, настолько он был взволнован. А сейчас, войдя, и убедившись, что хозяйка комнаты крепко спит, он огляделся…

Она заметно отличалась от ее комнаты в его поместье, была просторнее. Справа — кровать без балдахина, слева — резной дамский письменный стол, а между ними высокий, почти под потолок, вещевой шкаф. На полу — светлый пушистый ковер. В комнате был еще и комод, и прикроватная тумба в стиле ампир, небольшой столик с изящными стульями, большое окно и очень широкие подоконники… От всего, что находилось в комнате, веяло необыкновенной женственностью, аккуратностью, словно все вещи являлись частью самой Анны…

Барон подошел поближе к кровати и опустился на колени. Всмотрелся в Анино личико, а затем перевел взгляд на икону Богородицы, висевшую над постелью. Шепча слова молитвы, он неосознанно легонько провел ладонью по руке девушки, лежащей поверх одеяла. Анна зашевелилась, ее лицо исказилось болью, а в уголке глаза появилась маленькая хрустальная слезинка. Она прошептала:

— Владимир… Владимир, ох, как же ты измучил меня… Уйди, я прошу, уйди… Твой отец…

Корф в ужасе замер, но вслушивался, что же Анна скажет далее, но она лишь повернулась головою к стене и затихла.

Владимир медленно вышел из комнаты Анны. На душе у него было прескверно…

«Значит, я ей настолько неприятен, — думал он, — что она даже во сне гонит меня… «.

Услышав доносившиеся из гостиной голоса Петра и Ирины, Корф досадливо поморщился. Ему хотелось немедленно или выскочить на улицу, оседлать коня и в бешеной скачке привести в порядок мысли и угомониться (что было в принципе невозможно, поскольку Владимир находился в центре Петербурга, приближалась ночь, и дико скачущий по ночным улицам всадник сразу же привлек бы внимание полиции), или оказаться дома и напиться так, чтобы забыть, кто он и как его зовут. Но этого сделать он не мог, его неправильно поймут: он только пришел ночевать к Добролюбовым, к тому же, он обещал Ирине не оставлять их с Анной. Леший бы побрал все его обещания!

Корф незамеченным прошел по коридору мимо гостиной на кухню. На его счастье, в ней за деревянным резным столом сидел Григорий, правда, он был не один, а весьма мило беседовал при свете свечей с Марусей и чаевничал с нею. Увидев вошедшего Владимира Ивановича, крепостной вскочил:

— Вам что-нибудь угодно, барин?

— Заканчивай свои разговоры и налей бренди или коньяку, ну что-нибудь! Чего встал, как вкопанный? А ты чего встала? Ступай! Неужели в этом доме нет дел? — прикрикнул он на побледневшую Марусю.

Девка, поклонившись, тотчас убежала, а Григорий смекнул, что с барином что-то не так и решил схитрить. Спустился в погреб, нашел бутылку с коньяком и, откупорив ее, вылил половину содержимого прямо на пол. Снова закупорив бутыль, крепостной вылез из погреба, запер его и проверил замок на прочность, а ключ спрятал под старой половицей. Будет барон требовать еще коньяку или вина, а никто из слуг и не сможет открыть погреб. Григорий очень чтил и уважал своего молодого хозяина и видел, что тот нынче не в себе…

— Володя! А я уж по всему дому тебя ищу! Куда запропастился?  — это Кудинов спустя полчаса появился на кухне и удивленно уставился на друга, распивающего коньяк с крепостным. — Корф! Я тебя не понимаю! Это что такое? — вскричал Петр, заслоняя собою стоящую позади Ирину.

— Присоединяйся! — Махнул рукой Владимир. — И вы, Ирина Михайловна… О, коньяк уже кончился… Григорий, неси еще!

— Так нету больше спиртного-то, барин, — проговорил Григорий, не моргнув глазом.

— Как, нет? — удивился барон. — Эй, Архипыч, или как тебя там? Поди сюда! — и громко зазвонил в лежащий на столе колокольчик.

Появившийся на кухне пожилой слуга Архипыч, выслушав приказ барона, пошел было к погребу, а вернулся ни с чем… Корф мгновенно протрезвел, сурово взглянул на Григория и никому не говоря ни слова, громыхнув отодвинутой лавкой, направился к выходу из кухни. Но, задержавшись у порога, он взглянул на Ирину и Петра и проговорил:

— Прошу меня извинить! Покойной всем ночи! — поклонился и почти твердым шагом прошел до отведенной ему комнаты.

После этого случая Владимир больше не оставался на ночь у Добролюбовых, к тому же, Петр почти каждый день навещал Ирину, и друзья вместе покидали гостеприимный дом поздно вечером. У них появилась новая привычка: Владимир часто в разговорах с Петром называл Анну Снегурочкой, а Петр — Царевной Несмеяной…

Анна тем временем шла на поправку, была печальна, задумчива и предпочитала одиночество или компанию Ирины.

***

Прошло еще пять дней.

Звон колокольчика, открытая служанкой дверь, стук Ириных каблучков по паркету гостиной, ее приветственный возглас. Рассеянно ответив девушке, Владимир, едва войдя в гостиную, стал искать глазами Анну: душа его, несмотря ни на что, рвалась к ней, к ней скорее. Как она встретит его нынче? Еще строже обычного посмотрит своими невозможными глазами, холодно поздоровается и пройдет мимо? О, зачем, зачем он все испортил? Зачем признался раньше времени? — уже в который раз ругал себя Корф.

— Как хорошо, что вы пришли, Владимир Иванович! — благодарно проговорила Ирочка, когда барон, раскланявшись, прошел в середину залы. — Анна пока у тетушки, ей стало снова хуже…. Что бы я делала без Анечки и без вас, Владимир? Как жила бы тогда? — девушка заплакала, а Корф растерялся, не зная, как утешить ее.

— Бог даст, все будет хорошо, Ирина, — тихо проговорил Владимир, усаживаясь в кресло. — А Анна? Как она? Все такая же грустная? 

Но Ира не успела ответить, как послышался голосок Анны:

— Ирочка, где ты? Тетушке плохо, она зовет тебя… — девушка умолкла и остановилась в дверях, увидев в гостиной Владимира, который тут же вскочил с кресла, едва услышал Анин голос, и теперь он смотрел на нее взыскательно-напряженным взглядом.

Ирина поспешила к тете, Анна ринулась было за ней, едва кивнув Корфу, но Владимир окликнул ее, успев даже поймать за кончики холодных пальцев.

— Анна, уделите мне пару минут, присядьте, — как можно спокойнее сказал Владимир, подводя девушку к козетке. Дождавшись, когда она сядет, сел рядом и снова заговорил: — Я вас прошу: давайте забудем все сказанное и недосказанное, и станем вновь добрыми друзьями, Анна Петровна. Не нужно более избегать меня и вести себя так, словно я… сейчас вас схвачу и проглочу… — Анна смотрела на Владимира широко раскрытыми глазами, в которых плескалась печаль, мука и невыплаканные слезы, а при последних словах она смутилась и вскочила. Но заметив мольбу в глазах Корфа, смешалась и вновь опустилась рядом, нервно теребя в руках платок.

— Поверьте, я вовсе не чудовище, — продолжал Корф, все так же испытующе глядя на свою красавицу. Выяснять сейчас отношения он опасался по многим причинам, и понимал, что это тем более неуместно и ни к чему хорошему не приведет, поэтому, глубоко вздохнув, заговорил о другом: — Ирине Михайловне нынче нужна наша поддержка, я обещал ей ее, поэтому я вновь здесь и помогаю вам, чем могу. — Он словно оправдывался. 

— И вот еще что, Анна… Я должен все же довести до конца оформление над вами опекунства, не зависимо от того, желаете вы этого или нет. Я говорил об этом в Институте перед множеством людей, не ставьте меня в дурацкое положение…

— Я понимаю, Владимир, — девушка вздохнула. — Поступайте, как должно…

— Не бойтесь, я не стану слишком сильно давить на вас, это лишь формальности, так будет недолго, до вашего совершеннолетия, (* В этой повести Анне 18 лет. Совершеннолетие в Российской Империи для женщин наступало в 21 год) — мягко произнес Владимир.

Анна кивнула и неожиданно для себя спросила:

— А что теперь с вашим поместьем, Владимир? Вы, как я понимаю, давно не были там?

— Анна Петровна… Я, прежде всего, офицер, и хотел бы вернуться на службу, но пока это невозможно…  Вы же знаете, что мое безделье вынужденное, по моей же глупости, — барон бросил быстрый взгляд на девушку, и тут же спрятал серые глаза за длинными ресницами, — но, я думаю, что если вдруг вновь обострится военная обстановка на Кавказе, я подам прошение об отправке меня в горячую точку, и тогда Государь одобрит…

— Перестаньте, и не смейте так говорить, Владимир Иванович, — вдруг горячо и испуганно заговорила Анна. Она чуть было не схватила Корфа за руку, но вовремя одернула себя. — Ведь вам и так есть чем заняться в имении, у вас, помнится мне, были такие грандиозные планы, связанные с современными новшествами! Без вас поместье зачахнет, перестанет приносить доход… А все вверенные вам люди? Вы подумали, что станет с ними? А Варя? … И я не думаю, что отец ваш одобрил бы ваши планы относительно службы в горячей точке…

— Отец одобрил бы, — тихо ответил Владимир, подивившись столь пламенной речи своей бывшей крепостной. — Он, боевой офицер, одобрил бы… Он хотел гордиться мною, а я….

— Иван Иванович и так гордится вами, я уверена… Сейчас взирает на вас с Небес и умоляет не делать глупости, — тихо, с улыбкой произнесла Анна, и слезы зазвенели в ее голосе.

— Вы спросили, а как же вверенные мне люди….? — перебил Анну Корф, поскольку разговор становился для него тягостным, на языке вертелись новые признания и уверения, и он поспешил прервать его. — О, об этом можете не беспокоиться, Анна… Когда я уеду, к тому времени в поместье останется умная и добрая хозяйка, которая наверняка не позволит зачахнуть поместью и позаботится о моих людях. Если она захочет, конечно… — Корф внимательно наблюдал в тот момент за Анной, за сменой эмоций на ее нежном личике. В какой-то момент ему показалось, что она смутилась и хочет спросить, кто эта будущая хозяйка, но сдержалась и промолчала. Девушка сидела теперь рядом с ним, чуть опустив белокурую голову и перебирала оборку на платье. Протяни руку, он смог бы обнять ее, так близко она находилась…

Владимир попросил чаю, и девушка повела его в столовую. Он шел за нею и невольно любовался ее грациозной фигуркой в бежевом платье, а на душе у него, казалось, расцветали новые нежные цветы: он был рад, что дружба и доверие понемногу возвращаются к ним.

Фанфик по сериалу "Бедная Настя" - СЕРДЦУ НЕ ПРИКАЖЕШЬ? Часть 3Коллаж от Светланы.  Ее Инстаграм: @vetas71

«Только бы ты была рядом«, — вновь и вновь думал Владимир, наблюдая за Анной, звеневшей блюдцами и чашками и разливающей ароматный чай. Девушка поймала его взгляд, смутилась и выронила чашку с огненным напитком, который расплескался и попал на ее ладонь. Она попыталась сделать вид, что ей не больно, но вскочивший из-за стола и подбежавший к ней Владимир заметил сильное покраснение на нежной ладошке. Он не растерялся и, схватив Анну за талию, быстро подвел ее к кувшину с холодной водой, и опустил больную Анину руку в спасительную ледяную жидкость.

— Не вынимай, не вынимай, стой, держи руку еще, вот так, а то растает моя Снегурочка, — хрипло проговорил Корф, все еще придерживая свое пострадавшее сокровище за талию и за руку. Анна какое-то время тихонько трепыхалась, пытаясь вырваться из его объятий, но вскоре, словно признав свое поражение, расслабилась, и теперь всем телом впитывала в себя тепло и ласку, исходящие от любимого и любящего мужчины. А он зарылся носом в ее волосы и вдыхал их нежный аромат… Как же хорошо! Когда же она поймет, что они созданы друг для друга, что они должны быть вместе? Хотя бы так прикоснуться к ней, будто бы случайно… Ладонь Владимира напряглась на ее талии: корсет не позволял ему почувствовать тепло ее тела… Тогда его рука взметнулась вверх и заскользила по чуть оголенному плечику девушки и медленно прошлась до локтя…

— Аня, я люблю… люблю, — забыв об обещаниях, данных самому себе, шепчет Корф. Он сейчас не смог бы ответить на вопрос, что им сию минуту больше движет? Любовь ли? Боль истосковавшейся души? Или старая как мир мужская страсть не дает покоя? Все слилось воедино… Он закрывает глаза, глубоко вздыхает и делает над собою усилие: они должны объясниться, наконец, и Анна должна поведать ему о своих страхах… Им нужно научиться понимать друг друга, а не целоваться неистово, а затем избегать, таиться… Он отстраняется от Анны, вглядывается в ее раскрасневшееся личико…

— Анна, пойми…

Прибежавшая служанка нарушила их уединение, сообщила, что «Раиса Николаевна кончается, а Ирина Михайловна просит Анну Петровну и Владимира Ивановича скорее подойти». Анна ахнула, забыла про больную ладонь, вырвалась из кольца рук Владимира и, на бегу стряхивая с себя остатки воды, исчезла за дверью. Корф поспешил за нею. 

***

Тяжелая болезнь Ириной тетушки и ее смерть примирили Анну и Корфа, отодвинув их личные обиды, пылкие чувства и недопонимание на второй план. Владимир смирился: Анна и Ирина явно нуждались в его присутствии, но ходили печальные и отрешенные.

***

… Прошло две недели со дня похорон Раисы Николаевны. Почти все это время Владимир был рядом с девушками, как мог, поддерживал их, помогал с организацией похорон и поминок. Прибыл на похороны и Петр Кудинов, который старался держаться подле плачущей Ирочки и готов был принести хоть какую-то пользу своим присутствием.

За эти две недели Корф успел съездить в поместье, выдать вольную вернувшемуся с задания Никите. На вопрос бывшего своего крепостного об Анне барон холодно ответил, что с нею все в порядке, а остальное его не должно касаться. На вопрос Никиты, куда ему теперь податься, Владимир милостиво сказал, что он может остаться в поместье в качестве конюха, но теперь за жалование. Никита умолил барона рекомендовать его в другое поместье, мол, слишком свежи и болезненны для него все воспоминания, и Корф исполнил его просьбу, выделив ему немалую сумму на первое время и написав рекомендательное письмо.

Варвара тоже расспрашивала Корфа о своей любимице, тот поспешил успокоить свою бывшую няньку тем, что у Анны теперь новая жизнь, и она возможно вскоре приступит к преподавательской деятельности в Мариинском институте. Владимир умолчал о болезни Анны и о том, что бывшую крепостную не хотели сначала принимать туда, даже несмотря на выправленную вольную. Но когда Варвара спросила Владимира о Полине, он лишь пожал плечами, не желая говорить о ней. Кухарка поняла все по-своему, и строго взглянув на молодого барина, изо всех сил громыхнула на плите котлом. Корф, сбегая с кухни, пробормотал, что с Полиной ничего не сделается и что эта бывшая крепостная девка не достойна, чтобы о ней беспокоились. 

***

Едва Анна окрепла, сразу же стала стремиться в Институт, чтобы заняться делом и отвлечься. К тому же, она опасалась, что за время ее болезни преподаватели Института передумают брать ее на испытательный срок, и она останется ни с чем и окажется вновь под полным покровительством Корфа.

Но Анна стеснялась заговорить об этом с Владимиром. Она вообще старалась по возможности избегать его, потому как боялась вновь вернуться в то свое мучительное состояние, когда все ее попытки понять Владимира и решить, что делать с его и со своими чувствами, закончились нервной горячкой. Девушка намекнула о своем желании начать поскорее работать Ирине, и та обещалась поговорить с бароном.

Корф отчасти понимал Анну, и едва Ирина передала ему пожелания подруги, сам заговорил с нею об этом и пообещал, что, если оба доктора после осмотра выпишут заключение о том, что она здорова и ей можно приступить к работе, то, так и быть, он отвезет ее в Институт.

Анна поблагодарила Владимира, и вдруг сказала некстати:

— А что, если…? — но смутилась и не договорила… Замолчала.

Корф уцепился за это и стал требовать, чтобы она закончила мысль вслух. И девушка, тяжело вздохнув, сдалась:

— А что, если в институте, как в театре, узнают, что я бывшая крепостная? Вдруг Алла Прокопьевна проговорится об этом или кто-то еще узнает? — и Анна вскинула на Владимира свои прекрасные печальные глаза.

— Насчет директрисы можете не беспокоиться, Анна! Она под надзором полиции и вряд ли захочет усугублять свое положение.

— Так значит, вы ее снова припугнули, Владимир? — не то удивилась, не то испугалась девушка.

— Угу. Я так испугал эту бедную директрису, что она дальше своего кабинета носа не высунет, — пошутил Корф. — А если серьезно, Анна: прошу вас, перестаньте всего бояться, не накручивайте себя, а то, что произошло в театре… Поверьте, это случайность… (Ему не хотелось говорить Анне о своих подозрениях относительно Полины.. Прежде всего, не по-мужски это… А кроме того, он стал догадываться, что Анне что-то известно о его бывшей любовной связи с Пеньковой, скорее всего, с ее же уст)… Неприятная случайность… Для вас, Анна, для вас…. Но не для меня…Мне больно лишь потому, что вы принимаете все это близко к сердцу… А так мне плевать на мнение света, на сплетни… И вы должны научиться относиться к этому спокойнее.

Желая укрепиться в своих подозрениях насчет Полины, Владимир на днях как бы невзначай поинтересовался у Ирины, знает ли она Полину Пенькову и встречалась ли Ирина и Анна с Полиной в театре? Вмиг заалевшие ярким румянцем щечки Ирины и ее потупленный взор сказали ему о многом. И он вообразил, что именно могла Полина наговорить о нем его скромным и целомудренным подругам. Явно не предназначенное для нежных девичьих ушек…

— И даже если в Институте кому-то вдруг и станет что-то известно о вас, то, поверьте, я знаю, как вас защитить. Но, скорее всего, этого не понадобится, все будет хорошо… Но даже если что-то подобное случится, я научу вас, как с этим бороться… Проблемы будем решать, Анна, по мере их поступления… — Владимир про себя подумал, что, если это все же произойдет, то он надеялся, что Анна поймет, наконец, и примет тот факт, что ей лучше жить с ним в родном поместье, рожать детей, быть хозяйкой имения, чем, живя в городе, постоянно оглядываться, всего бояться… Он уже не думал, как раньше, что неприятен Анне, — скорее всего, тот ее лепет во сне был связан с какими-то другими ее личными страхами или сновидениями…

Девушка, выслушав Владимира, глубоко задумалась… Ей необходимо время, чтобы переосмыслить услышанное и домыслить недосказанное.

***

Николай Серегин узнал через Лукерью, что Анна, наконец, здорова, и что барон Корф обычно появляется в доме у Добролюбовых после полудня, и однажды прибыл на Гороховую утром, чтобы не встретиться с Владимиром и наедине переговорить с Анной Платоновой.

Николая встретила печальная Ирочка. Она сразу его узнала и представилась подругой Анны. Он вспомнил об ее увечности и о том, что раньше часто видел в храме эту красивую, но нездоровую девушку, и с сожалением подумал, что чудотворную икону из их храма, увы, уже увезли… Поговорив ради приличия с Ириной несколько минут, юноша спросил об Анне…

Платонова вышла к Николаю с неспокойным сердцем: она предчувствовала, что разговор будет непростой и ей было жаль этого юношу… И не ошиблась…

— Я люблю вас, Анна Петровна, — говорил Николай, держа ее за руку и глядя прямо в глаза. — Вы позволите мне ухаживать за вами? Я хочу, чтобы впоследствии вы стали моей женой… У вас слабое здоровье, а я смогу стать вам опорой и поддержкой на всю жизнь… Уверяю вас … вы не пожалеете… Я в силах сделать вас счастливой… Поверьте! Бог поможет нам! Что же вы молчите, Анна Петровна?

Получив очень вежливый, но решительный отказ, несчастный юноша вылетел из гостиной, и столкнулся в дверях с бароном Корфом. Владимир, заметив, что на Николае лица нет и взглянув на бледную Анну, испытал чувство дежавю: то же самое было недавно и с Петром, и с ним самим… Интересно, князя Репнина тоже бы постигла та же участь? (Хотя, скорее всего, Михаил сделал бы Анне предложение несколько иного рода… Приняла бы она его? Наверное, нет. Анна слишком чиста для этого.) … Эх, Снегурочка… кто же растопит твое сердце? Между тем он после ухода Николая почувствовал невероятное облегчение: для него одной головной болью станет меньше…

— Что случилось, Анна Петровна? — тем не менее спросил он, приблизившись к ней. — Вас кто-то обидел?

— Нет-нет, — поспешно отвечала Платонова, мельком взглянув на Корфа. Заметив, что глаза и щечки Анны мокры от слез, он протянул ей чистый белый платок. Она приняла его с благодарностью и вытерла лицо.

— Точно? — спросил Корф. — А то я давно никого не вызывал на дуэль…

Анна не способна была оценить сейчас шутку, окинула барона мрачным взглядом и отвернулась. Так и не добившись от красавицы ответа на вопрос, что же случилось между нею и Николаем, Корф напомнил ей о рекомендации докторов и велел собираться на прогулку.

— Владимир… — Анна умоляюще взглянула на Корфа. О, когда она так на него смотрит, он готов на все, что угодно!

— Что, Аня? — севшим голосом спросил Владимир. А сердце его с силой забилось и сейчас больно стучало о грудную клетку… неужели она скажет что-то … ну хоть что-нибудь такое, что вселит в него надежду?

— Я очень соскучилась по своим друзьям в вашем доме… А нам все равно на прогулку… Может, мы прогуляемся с вами до Фонтанки? — Корф шумно выдохнул. Это, конечно, не то, что он ожидал, но весьма его радует…

— Конечно, Анна, собирайтесь… Я жду вас!

***

Прогуливаясь с Корфом по набережной Фонтанки, (Ирина от прогулки с ними категорически отказалась и предпочла погрустить в одиночестве, хотя Платонова звала ее, уговаривала составить компанию ей и Владимиру — а то все же боязно с Корфом находиться наедине.) Анна заметила, что он больше не берет ее ни за руку, ни под руку, а лишь идёт рядом с нею с невозмутимым лицом, по которому прочесть что-либо невозможно…

— Расскажите что-нибудь, Владимир Иванович, — просит Анна, чтобы прервать тягостное молчание и избежать неудобных для себя разговоров.

Ее опекун все понял и пришел на выручку. И вот он по-прежнему посвящает ее в исторические факты, даты, а сейчас собирается рассказать о создании мостов:

— Хорошо, Анна, продолжим наши уроки истории… Поскольку мы прогуливаемся вдоль берегов Фонтанки, поговорим о ней… Что бы вам рассказать? Кхм… Пожалуй… (Корф пытался собраться с мыслями)…  С 1730-х годов до середины 18 века Фонтанка служила южной границей города. Берега застраивались усадьбами, первой из них стал Летний сад, где мы с вами давеча побывали… А вот там, видите, Старо-Калинкин мост, построенный в 1788 году, правда, ровно столетие назад он был еще деревянным…. Он разводной: в башнях моста располагается специальный механизм, который с помощью цепей поднимает средний пролёт моста так, что под ним могут проплывать судна…. В 1785-1788 годах через Фонтанку по этому типовому проекту были построены семь аналогичных мостов…

Голос его звучит немного устало, даже равнодушно… Он тоже говорит для того, чтобы отвлечься… Но вот постепенно барон все же воодушевляется…

— Благодарю вас, Владимир Иванович, вы всегда так интересно рассказываете… — из вежливости говорит Анна. Она слушает Владимира вполуха, мысли же ее далеко…

— Приятно рассказывать, если рядом находятся столь очаровательные и внимательные слушательницы… А там, Анна, — Владимир указал рукою на довольно скромное двухэтажное здание, —  Летний Дворец Петра I… — Девушка обернулась и заметила на противоположном берегу реки небольшой домик в саду голландского фасада, пестро раскрашенный с золочеными оконными рамами и свинцовыми орнаментами.

— После смерти Петра I, — продолжал Владимир, — Летний дворец потерял значение царского жилища. Некоторое время здесь жили придворные служителиВ царствование Елизаветы Петровны, дочери Петра, чтившей память об отце, дворец починили, и в настоящее время бывшую царскую резиденцию употребляют как место для летнего проживания видных сановников…

Его голос, бархатный и ровный, убаюкивал, и если бы Анна сейчас находилась в постели, она бы наверное, уснула… А так она шла и наслаждалась его звучанием…

От решимости Владимира поговорить с Анной начистоту, которая нашла на него в столовой в день смерти Раисы Николаевны, не осталось и следа: девушка снова словно еще глубже спряталась в свою раковину, была учтива с бароном, но казалась безучастной ко всему. На днях он попытался было заговорить с Анной, но она, испуганно взглянув на него синими глазами, сказала, что ей нехорошо и поспешила к себе…

— А вот особняк Зиновьева, его с середины 18 века постоянно надстраивают, перестраивают и один леший знает, что еще с ним делают, — комично произнес Корф, чем вызвал у Анны невольный смешок. Она взглянула на его профиль: при улыбке на его щеке образовалась очаровательная ямочка. — К примеру, два года назад возвели над крыльями дома третий этаж и оформили фасад в стиле барокко…

— А это, — Корф указал на длинный двухэтажный желто-белый особняк, который выглядел солиднее даже Летнего Дворца Императора, — дом одного из молодых помещиков, который натворил в жизни много глупостей, но в них искренне раскаивается…

Анна невесело посмотрела на особняк, затем на его владельца и, тяжело вздохнув, быстрее зашагала по направлению к почти родному дому.

…После признания Корфа и ее болезни, они уже не могли общаться как прежде. Все же между ними царила неловкость, в разговоре часто проявлялась сдержанность, недосказанность. Терпение Владимира таяло, и Анна отчасти это понимала. Видеть ему ее было мучительно, но и уехать, оставить он ее сейчас не мог… Возможно, он это сделает, но позже…

Анна же была всею душою охвачена жертвенной и благородной, как ей казалось, целью: продолжать изображать мнимую холодность к Владимиру до тех пор, пока он сам не остынет и ему не надоест с нею «нянчиться». Когда-нибудь это произойдет, Анна не сомневалась в этом! А сама она позже встретит человека по душе и будет с ним счастлива. Она сможет, она сумеет! И произойдет это, когда Корф исчезнет из ее жизни и и она перестанет сравнивать с ним всех мужчин. Ей на память пришли строки из романа «Евгений Онегин», написанные от лица Татьяны Лариной, которые она давеча прочла в литературном журнале, выписываемом Ириной:

… Смирив со временем, как знать,

По сердцу я нашла бы друга,

Была бы верная супруга

И добродетельная мать…(*)

(*) — Роман Пушкина «Евгений Онегин» выходил отдельными выпусками, содержащими каждый одну главу (так называемое «поглавное издание»); отрывки из романа печатались также в журналах и альманахах. Выход каждой главы становился большим событием в русской литературе того времени. Первая глава произведения была опубликована в 1825 году. В 1833 году вышло первое полное издание всего романа в одном томе.

Платонова, едва войдя в особняк Корфа, сразу же поспешила на кухню к своим друзьям, а Владимир долго расхаживал по кабинету, размышляя, как ему лучше построить разговор с Анной. Это удивительное создание явно избегало его, и к ней нужен особый подход… С одной стороны, нельзя быть слишком напористым, с другой — надо бы расположить ее к беседе так, чтобы Анна сама пожелала идти на контакт. А самое главное: как бы ни кружила ему голову страсть, как бы она ни затуманивала его разум, он должен при разговоре с нею держаться ровно, спокойно, быть убедительным… А это для него сейчас самое сложное. Тем более теперь, когда Анна в его родном доме, где все принадлежит ему, где он полновластный хозяин всего… всего, кроме ее сердца…

Слуга принес Владимиру записку: нужно было срочно явиться в банк: это было связано с долгом Петра Кудинова, друг ждал его в банке прямо сейчас! Как некстати! И он совсем забыл об их уговоре с Петром, заставил друга прождать его целый час! Стыдно-то как! Он, похоже, совсем потерял от любви голову… А любовь, казалось бы, наоборот, должна делать человека лучше… А выходит…

Застегивая на ходу сюртук, барон вбежал на кухню: Анны там не было. Лишь молодая служанка Параскева, помощница кухарки, перебирала за столом гречиху.

— Анна где? — резко спросил Корф.

Параскева вскочила:

— Так в людской она, барин, с младенчиком играется.

Корф ринулся в людскую. И увидел весьма трогательную картину: Анна прижимает к себе младенца Федюшку и что-то нежно шепчет ему. Старая Авдотья сидит чуть поодаль на лавке, штопает белье.

«Меня бы так хоть раз приласкала,» — пронеслось у Корфа в голове.

— Анна, мне нужно срочно в банк, меня Петр ждет, я вернусь…. леший знает когда, но постараюсь как можно скорее…

— Хорошо, Владимир Иванович, счастливого пути! — она как-будто рада?

Но время поджимает, перед другом и так неудобно.

— Я вернусь… И мы поужинаем вместе… И я провожу вас… — Корф, убедившись, что Анна может одной рукой держать младенца, все же успевает взять ее за свободную руку и прикоснуться к ней губами.

— С Богом! — вслед ему шепчет Анна, крепче прижимая к себе Феденьку.

— Ох, а барин-то наш, я погляжу, души в тебе не чает? — не то спрашивает, не то утверждает старушка. Она, кряхтя, откладывает белье, встает с лавки и подходит ближе к Анне, всматривается в ее лицо, будто видит впервые.

— Что ты, Авдотья, что ты говоришь? — испуганно восклицает Анна. Неужели это со стороны так заметно? Она осторожно кладет уснувшего у нее на руках младенца в люльку и удивленно глядит на старую служанку.

— Знаю, что говорю, девочка, знаю, — ласково говорит ей Авдотья. — Я его с младых годов знаю… Лишь с тобой он такой…

Старушка ведет девушку в свою комнатушку, усаживает на лавку, садится рядом.

— Чего тебя так тревожит, милая, выскажи мне?…

— Ты говоришь, Авдотья, что Владимир со мной лишь такой… Но это не так… У него было много женщин, и сейчас он продолжает встречаться…

— Ах, что ты, Аннушка! Все молодцы, покуда не женятся, то туды, то сюды, не знают, куда примкнуться… А то…. Они таковы…  Вот мой-то покойник, Царство ему Небесное, Павлуша, все за мной ходил по молодости-то, я красива была, горда, да не давалася ему… Так он ходил за мною все… А сам с девками… Тьфу!… Покуда меня не образумила тетка-то моя… Уж повенчалися мы с Павлушей… И верен он мне был до гроба… Так уж они, молодцы, устроены: любовная хмель им глаза слепит. Что господа, что невольные, все одно… И летят они, словно мотыльки, на огонек… А в сердце, в душе-то, одна лишь… Так оно бывает… Вот и барин наш таков…

Не все Анне было понятно из речей старушки, но кое-что в голове прояснилось, словно одна из частичек мозаики встала на свое место…

— Так он барон, а я …. я всего лишь… я никто, Авдотья… — шепчет Анна, а старушка глядит на нее таким взглядом, будто знает гораздо больше сказанного…

— Любовь настоящая не знает преград, — говорит Авдотья, но Анну это не убеждает, она хочет возразить, что как раз их с Владимиром любовь имеет множество преград, но более не хочет спорить со старушкой. Она устала. Голова разболелась…

— Филипп, прошу, вели закладывать карету… — обращается она к слуге.

— Но его благородие велел тебя не выпускать до его прихода, — невозмутимо говорит Филипп.

Анна опешила… А Корф ведь обещал не давить на нее, сказал, что опекунство — лишь формальность, а на деле…

Девушка, оглядываясь, идет через черный ход. Никого не встретив на пути, выходит на улицу, облегченно вдыхает свежий воздух….

Тем временем Корф, повинившись перед Петром и завершив с ним все финансовые дела, как никогда, торопился домой: ведь там его ждет… его счастье, его любовь, неотразимая красавица. И он проведет этот вечер с нею. О, нет, он не станет нынче ничего выяснять, но он подарит ей сказку… Счастливый прекрасный вечер, и они побудут вновь добрыми друзьями, вспомнят детство, он расскажет ей о своих приключениях в Индии, и о том, как они с Репниным когда-то… Нет, не о Репнине… А вдруг Анна на самом деле питает к князю какие-то чувства? Кудинову и Серегину отказала, от меня… шарахается… Леший побери! Что можно подумать? Хм… Репнин…

Владимир захлопнул дверцу кареты… Велел ехать до ресторана на Невском, где сделает заказ ужина на дом.

Но князь-то далеко… О, не о том он хотел подумать…. Так вот, они с Анной поужинают, слуга принесет цветы, которые он сейчас закажет возле ресторана. Анна любит розы, так он ей подарит всевозможные, много-много… Кольцо дарить ей еще не время (опять!) — это же такая нежная барышня, что снова накрутит себе невероятное и вновь сляжет от этого. Как давеча….. Хотя насчет кольца…он посмотрит по ситуации…  Корф невесело усмехнулся… Знал бы кто, что барон так носится со своей бывшей крепостной…

Корф, войдя в гостиную, снял сюртук, пригладил волосы. Волновался как юнец. Где Анна? Заглянул в малую гостиную. Никого. В кабинете ее быть не могло. Может, она в библиотеке? Там нет… В своей бывшей комнате? Постучался, затаил дыхание, тихонько позвал: «Анна?». Тишина. Позвал громче….открыл двери. Никого….

— Анна! — крикнул он, вернувшись в гостиную.

— Анны Петровны нет, ваше благородие, — виновато сказал Филипп, остановившись в дверях.

— Что… ты … сказал? Как нет?

— Простите, ваше благородие, барышня велела закладывать карету, а я сказал ей, что ваше благородие… То есть вы, барин, велели ее не выпускать….И она исчезла… Мы ищем ее уж около часа.

— Ох, ну ты и дурррак! — заорал Корф. — Коня мне, живо!

Барон гнал коня той дорогой, по которой они сегодня днем прогуливались с Анной. Ее нигде не было. И Владимир, уверенный, что упрямая красавица уже дома у Ирины, почти успокоенный, позвонил в колокольчик у дверей квартиры Добролюбовых.

— А где Анна? — спросила Ирина, едва Корф вошел. Он побледнел.

— Я не знаю….

***

Анна, выйдя из дома через черный ход, задумалась, как ей миновать привратника. Но подойдя к воротам, девушка удивилась: слуга лишь учтиво распахнул перед нею створку ворот (скорее всего, привратник не был предупрежден бароном), и Платонова вышла на мостовую. Не вернуться ли ей? Ведь Владимир будет волноваться… И устроит ей разнос за своеволие и за то, что она вновь вышла без сопровождения. Но она погуляет совсем чуть-чуть и вернется… Ах, какой прекрасный теплый вечер…

Подойдя к парапету Фонтанки, Анна вгляделась в поблескивающую на вечернем солнце темно-синюю гладь воды… Девушка подумала: может, лучше пойти все же домой к Ирине?  Наверняка Корф будет в банке до ночи…. Ночевать в доме Корфа ей не хотелось бы, слишком страшно и много искушений. Она его так любит, что может броситься к нему на шею в любую минуту, расплакаться и окончательно растаять… А он-то каков: давеча обещал не давить на нее, а сам велел ее не выпускать.

Анна огляделась. Людей вокруг мало, смеркается… Ей стало не по себе… Может, вернуться в дом Корфа? Чего она испугалась? Ведь Владимир не чудовище… Что же такое говорила старая Авдотья про мужчин? Как это понимать? Любят одну, а встречаются с другими…  Непонятно… Нелогично… Надо бы разузнать у кого-то поподробнее…  Любовная хмель кружит мужчинам голову? Это как? Может, книгу об этом  поискать в библиотеке у Ирины? Или журнал какой? Ах, Владимир читает журналы про одни лишь технические новшества и не тревожится, не заморачивается… Это только она мучается…

Любовная хмель … Может, это то самое упоительное чувство, которое она сама испытывает, когда Владимир обнимает ее? Она тает и сильно-сильно бьется ее сердце, и возникает желание чего-то большего… Томление во всем теле… Хочется обнять, потеснее прижаться… У нее это чувство лишь к нему, к Владимиру, потому что она любит его, благоговеет перед ним, безмерно уважает, и все это вызывает в ней трепет души и тела…

Предположим, Владимир давно испытывает к ней те же чувства… Но зачем тогда ему нужны были другие женщины? Зачем ему сейчас нужна Полина? Он проводит с ними ночи, они ублажают его… Непонятно… Нет, Корф не любит ее, Анну, играет с нею… Она слышала на балу у Потоцкого, как пожилые дамы шептались о молодом бароне: ах, этот ловелас, как только он завоюет сердце женщины, он тотчас теряет к ней интерес…

Владимир сказал, что ему плевать на мнение света… А как он собирается жить? Ведь от всего света не скроешься… Покойный Иван Иванович не раз говорил Анне, что Владимир очень горяч и часто поступает безрассудно, импульсивно. Так же и сейчас он импульсивен по отношению к ней, к Анне. Совсем не думает о будущем! … Как ребенку: дать-подать красивую игрушку… Она его так любит, всем сердцем, всей душою, а он…

А чего стоила его последняя дуэль!  Это же надо было додуматься: драться с Наследником Престола из-за женщины! Кажется, ее звали Ольгой… Значит, ее он тоже когда-то безумно любил… А почему разлюбил? И почему не встречается с нею? Или встречается?…

От всех этих мыслей у Анны еще сильнее разболелась голова, но она решила вернуться в особняк Корфа: все же не стоит зря волновать барона и выводить его из себя… Но она будет с ним еще строже… Она не позволит играть с нею… Когда-то к Ивану Ивановичу приходил один господин, ругался с ним, кричал, что Владимир соблазнил его дочь, и теперь обязан на ней жениться. «Владимир Корф принадлежит к тем мужчинам, которые легко играют чувствами, удовлетворяя свое самолюбие…« — услышала тогда Анна из-за неплотно закрытой двери дядюшкиного кабинета…

Сходя с мостовой на проезжую дорогу, Анна оступилась и упала, ударившись затылком о каменный выступ. А по ее плечу прошлась нога чьей-то лошади…

— Сударыня, сударыня, что с вами? Вы живы? — раздался над нею мужской голос. Анна потеряла сознание, а очнулась спустя час в чужой комнате, когда ее осматривал доктор…. Он ушел, и перед нею возник пожилой господин, представившийся князем Агатовым Сергеем Ивановичем… Он извинялся перед девушкой: по его неосторожности лошадь едва не раздавила Анну, когда та упала. Но, слава Богу, говорил господин, все обошлось: у Анны, по словам доктора, лишь ушиб плеча. С головою тоже все хорошо: при падении и ударе девушка отделалась лишь ссадиной, на которую доктор уже наложил примочки.

Князь Агатов спросил, есть ли у Анны родные и где они проживают. Девушка без колебаний назвала имя и адрес Ирины.

На следующее утро, очень рано, Аннушка проснулась и не успела еще открыть глаза, как за дверью послышался до боли знакомый голос, который явно спорил и ругался с князем Агатовым:

— Сергей Иванович, позвольте спросить, что за безобразие? Я сколько лет езжу верхом, и что-то не припомню, чтобы я кого-то сшиб или задел… Куда вы смотрели?

Платонова перевернулась на бок и скорее прикрыла лицо одеялом. По доносившимся звукам она поняла, что дверь открылась, и в комнату вошли двое.

Легкие шаги. Молчание.

— Она спит? — спросил Корф шепотом, видимо, приблизившись к кровати.

— Скорее всего, господин барон, — также шепотом ответил князь, — утро-то ранее. Я записку послал вчера вечером … эээ Добролюбовым, на улицу Гороховую.

— Пусть еще поспит, я подожду, — тихо говорит Владимир.

Платонова осторожно шевелится, делает вид, что только-только просыпается и отводит одеяло от лица, медленно открывает глаза. Барон склонился над ней и глядит внимательно.

— Анна, ну что опять с вами случилось? — Он него веяло утренней свежестью, была заметна щетина на лице, тени залегли под глазами. Он нагнулся еще ниже к Анне, целуя ее руку, а она ладонью другой руки тихонько погладила его волосы.

— Простите меня, Владимир Иванович, что доставила вам столько хлопот, я не хотела, я хотела вернуться… — говорит Анна тихо и чуть хрипло.

— Обо всем позже… как вы себя чувствуете, вы в силах подняться?…

Корф, убедившись, что Анина жизнь вне опасности и она почти здорова, немного успокоился, но этого спокойствия хватило ненадолго. Он помог девушке сесть в карету и опустился рядом… Владимир был на пределе, его все раздражало, бесило. Две предыдущие ночи он не спал вовсе, вчерашний день показался ему сущим адом… Где он только не был вчера! …  Карета тронулась, и он заговорил, тихо, отрывисто:

— Вы боитесь и бежите от меня, а разных уличных проходимцев вы не боитесь? Где ваша голова? Где логика? А если бы вас подобрал не добропорядочный князь, а, скажем, сторож борделя? И оказались бы вы в доме терпимости, там с вами бы никто не церемонился, как я… Уж поверьте! Тотчас бы взяли силой! Вам это понятно? Ну хватит, мое терпение достигло предела, и раз вам так хочется приключений на свою голову, они у вас будут, но со мною… Со мною! — и он набросился на нее, сминая, с силой прижимая к себе, целуя неистово и причиняя ей боль…

Анне стало страшно. Вот каким он может быть! Она не ожидала от него такого! Это отвратительно! Он никогда так с нею не обращался, даже когда она была крепостной. А весь последний месяц он был нежен и ласков. Сейчас же словно с цепи сорвался, чужой ужасный человек! Анна уперлась ладонями в его грудь, пыталась отстраниться от Корфа, вдохнуть воздуха, но у нее ничего не вышло, она задыхалась.

— Приехали, барин, — послышался с козел голос кучера и карета остановилась. Барон выругался, выпустил перепуганную девушку и прислонившись головой к окну кареты, сидел теперь неподвижно… Лишь грудь его часто вздымалась.

— С меня довольно! Долго я играл роль доброго опекуна… — прохрипел Корф, так и не посмотрев на Анну.

— Ах, вы играли роль? Я так и знала! — Анна хотела влепить наглому барону пощечину, но сознание того, что он ее бывший хозяин, а она крепостная, остановило ее.

Платонова довольно ловко выскочила из кареты и, вместо пощечины, которую хотела дать барону, со всей силы громыхнула дверцей и, не оглядываясь, побежала к дверям Ирининого дома. Убедившись, что слуга открыл перед Анной двери, Владимир крикнул кучеру:

— На Фонтанку!

На следующий день Владимир не пришел к Анне и Ирине. Он отоспался наконец за предыдущие две бессонные ночи. На душе было скверно. Как он повел себя с Анной! Теперь она видеть его не захочет. А как показаться ей на глаза? Желая хоть как-то успокоиться и отвлечься, Корф зашел в библиотеку. Иногда, когда ему было особенно тяжело, он предавался своей страсти: погружался в чтение исторических книг. Так прошел весь его день…

К вечеру он устало отбросил книгу. Завтра ему нужно явиться на квартиру Ирины: после пополудни запланирован визит к Анне двух докторов с тем, чтобы осмотреть ее и выписать заключение о возможности приступить к работе в Институте. А он бы на месте этих эскулапов назначил бы ей вечное пребывание в четырех стенах! Чтоб не повадно было бегать по городу в поисках приключений… Владимир встал с кресла и быстро заходил по просторной библиотеке, разминая затекшие мышцы.

— Не могу ее видеть, не хочу, не желаю… Как же мне все это надоело!

И все же на другой день он пришел в сопровождении двух докторов, холодно прикоснулся губами к руке Анны, она тоже на вид была весьма учтива, а когда глаза Анны и Корфа встретились, она тут же отвела взгляд в сторону и поджала губы. Лекари осмотрели девушку в ее комнате, выписали положительное заключение о ее здоровье и удалились.

Корф решительно постучался к ней, вошел:

— Анна, я приношу свои извинения, я был не прав… И можете не беспокоиться: подобного более не повторится…

Она оглядела его всего, с головы до ног. Он напоминал сейчас провинившегося мальчишку, уверенного, что все делает правильно.

— Вы… вы вели себя отвратительно! Я принимаю ваши извинения, но не хочу продолжать этот разговор…

— Как вам будет угодно! Завтра… в восемь утра я заеду за вами. Не забудьте подготовиться к Институту… За сим позвольте откланяться…

***

… Утром Владимир провожал Анну и Ирину в Институт. В карете все трое молчали, лишь Аня и Ира пару раз обменялись фразами. Когда карета остановилась, Ирина порывисто обняла подругу и прошептала, что все будет хорошо. Корф лишь закусил губу, оглядел Платонову в скромном синем платье с белым воротничком, в белых же туфельках и строгой прической. Ну настоящая учительница! Хотя больше напоминала гимназистку старших классов. Хорошо, что косы не заплела, а то бы точно сошла за гимназистку… Спрыгнув с кареты первым и, протягивая руку девушкам, он поторопил:

— Скорее! Опаздывать нехорошо!

…В первый свой рабочий день все три занятия с младшими воспитанницами Анна провела под надзором старшей классной дамы. Первый урок был вступительным, девушка на нем знакомилась со своими ученицами, просила каждую из них назвать свое имя, возраст и рассказать о себе, а под конец спела им романс. Десятилетние девочки были в восторге от новой молоденькой учительницы и, переглядываясь, хлопали в ладоши. Анне очень пригодился ее актерский талант: она не терялась перед большой аудиторией и мысленно поблагодарила за это своего покойного опекуна.

Во время перерыва Анна вышла с классной дамой из кабинета и увидела в коридоре Корфа. Он стоял возле окна и опирался обеими руками о подоконник. Анна почувствовала себя так, словно она маленькая девочка, и ее ожидает папенька в первый учебный день, волнуется за нее. Она впервые за долгое время улыбнулась, а Владимир обернулся и поймал ее светлую улыбку. Он сумел ей не ответить, напустив на себя суровость.

— Владимир Иванович? Я думала, вы уже дома…

— Как прошел первый ваш урок, Анна?

— Неплохо…. Благодарю… Познакомились…. Ученицы довольны…

— Я не сомневался в этом… Кхм… Анна, я вас подожду, и мы вместе поедем домой.

— Как скажете, Владимир Иванович, но вы могли бы… послать за мной Григория…К тому же, Ирочка здесь, я могла бы дождаться окончания ее занятий, и мы с нею вместе добрались бы до дому.

— У вашей Ирочки нынче занятия до позднего вечера… Вы что, намерены тут засиживаться до ночи? А Григорию, вы сами знаете, не до вас: он завтра женится…

— Знаю… на Марусе, — кивнула Анна. — Мне нужно подготовить им подарок… Сегодня же вечером что-нибудь смастерю…

— Не хватало вам мастерить и не спать всю ночь! После окончания ваших занятий съездим в «Апраксин двор», купим им отрез ткани и что-то еще, сами выберете…

***

У Петра Кудинова тоже все было сложно и неспокойно. В последнее время он даже перестал навещать Ирочку. Зачем он давеча наносил ей столь частые визиты? Ну поддался он немного ее очарованию в театре, к тому же, был не совсем трезв в тот день. Но не собирается же он на ней жениться! Нехорошо ее напрасно компрометировать… А ходил он к ней от некоторой скуки и с Владимиром заодно, когда тот мчался сломя голову к Анне.

Платонова все еще сильно волновала Кудинова. Он уже почти ни на что не надеялся, но, едва увидев ее, такую милую, красивую и недосягаемую, или услышав ее голос, он внутренне замирал. Сердце его стучало бешено, он терял перед нею дар речи… И на фоне всего этого Ирину он мог воспринимать только как друга, которого он жалел, хотел помочь, поддержать… Он не знал, как ему справиться с чувствами к Анне, а своему сердцу замолчать он приказать не мог.

Анна была для него загадкой… Видя, как Владимир страдает по ней, он не мог определить, как она относится к его другу. Есть ли у Корфа шанс завоевать ее сердце? И есть ли этот шанс у него самого? Ведь в последнее время Анна с ним, с Петром, очень любезна, довольно откровенна, часто при разговоре с ним она очаровательно улыбается, они почти друзья… Если она не любит Корфа, не принимает его…. а вдруг… вдруг она прониклась к нему, к Петру, большей симпатией?

Чтобы избавиться от всех этих мыслей и желаний, Кудинов с головой ушел в работу, а вечером посещал литературные салоны, где пытался завязать романтические, ни к чему не обязывающие знакомства.

***

Вся из тепла и света, ты улыбаешься мне…
А я от улыбки этой в черном горю огне!
Я сижу и не знаю: зачем вот такая ты?
И просто сейчас страдаю от этой твоей теплоты…

/ Э. Асадов/

«И вновь Владимир как строгий папенька: мастерить по ночам ей запрещено, в Институте сидеть и ждать Ирину нельзя… Значит, как у Грибоедова: в мои лета не должно сметь свое сужденье иметь?» — подумала Анна и усмехнулась. Конечно, она понимала, что Корф волнуется за нее, и слова писателя не совсем уместны, но все же…  Барон, скорее всего, собирался прочесть своей подопечной очередную нотацию или что-то спросить, но в тот момент мимо них проплыла классная дама и жестом дала понять, что Платоновой уже пора идти на следующее занятие:

— Поторопитесь, Анна Петровна! … Хм, для первого раза у вас выходит весьма и весьма неплохо…

— Благодарю вас, — присела в книксене Анна и, кивнув Корфу, поспешила за наставницей.

— Сударыня, — галантно обратился к даме Владимир. Пожилая женщина приостановилась и некоторое время с интересом рассматривала обладателя столь волнительного голоса. — Позвольте к вам обратиться… Не имею чести знать вашего имени…

— Жданова Надежда Леонидовна, — важно ответила классная дама и позволила Корфу легонько прикоснуться губами к своей руке.

— Барон Корф, Владимир Иванович… Весьма рад с вами познакомиться… Надежда Леонидовна, я — опекун Анны Петровны и хотел бы поприсутствовать на ее следующем уроке. Вы позволите?

Надежда Леонидовна изумленно посмотрела на молодого мужчину:

— Гм… Весьма необычная просьба… И нечасто встретишь столь обеспокоенных молодых опекунов… Ну что ж… Прошу вас, Владимир Иванович… Проходите в классную, садитесь за самый дальний столик.

Анну желание Корфа очень удивило, тронуло, но и смутило. Присутствие на занятии Владимира не позволит ей расслабиться… Он иногда на нее так смотрит, что… ей хочется сбежать… А тут не сбежишь… Платонова остановилась у кафедры, провела рукою по поверхности стола… Ученицы, вновь рассевшиеся по местам, застыли в ожидании. Корф, сложив руки домиком и слегка прижимая кончики пальцев к губам, сидел в последнем ряду и задумчиво смотрел на Анну…

Анна перевела взор на синее небо за окном, на пролетавшую мимо стайку птиц, на секунду прикрыла глаза, вообразила себя на сцене крепостного театра… Не впервые Владимир Корф лицезрит ее выступление…. Но тогда все было иначе, яснее, проще: казалось, он ее ненавидел, испепелял взглядом, презирал, считал недостойной человеческого обращения,  и это давало ей некие силы не оплошать, преодолеть себя вопреки всему… А теперь же все перевернулось с ног на голову. И Владимир ведет себя, как муж, отец, друг и брат в одном лице и он… смущает ее…

Юная учительница, бросив еще один взгляд на опекуна, обратила внимание, что луч солнца, пробивающийся сквозь окна классной, играет в его темных волосах, доходит до его лица, и оно озаряется и становится ярче, выразительнее… Корф, заметив Анин взор, обращенный к нему, ободряюще кивнул и светло улыбнулся ей. Она же, глубоко вздохнув, призвала на помощь самообладание и актерский талант, и начала второй урок…

Владимир смотрел на нее, такую дорогую, милую, близкую… и в который раз корил себя за свою яростную вспышку в карете. Он словно обезумел тогда… Напугал Анну, отвратил ее от себя, причинил ей боль, и теперь она невесть что думает о нем… И наверняка совсем перестанет доверять. А ведь с нею так нельзя было обращаться: это же нежный хрупкий цветок… Он не сомневался, что она целомудренна не только телом, но и душою, и имеет весьма посредственные представления о близости между мужчиной и женщиной.

Испугалась птичка, когда он сказал ей, что они нынче поедут за подарком… Взглянула так, словно он ее пожелал проглотить… А ведь не так и далека она от истины…

Корф усмехнулся: Анна рассказывает воспитанницам историю музыки, родная моя, хорошая… Так старается понравиться классной даме…

«Ох, Анна… Анна… Зачем тебе все это? Мучаешь меня, стремишься к самостоятельности, знаю ведь: чтобы от меня отдалиться. Что ж, я сделал все, как ты хотела… Вот только уехать не могу, не могу оставить пока тебя одну: тревожно за тебя …»

— Анна, я поздравляю вас с первым днем вашей трудовой деятельности! — нарочито бодро произнес Владимир, когда они сели в карету, и он крикнул кучеру: «На Апраксин двор!»

Платонова села на сиденье как можно дальше от Корфа, тот заметил это, но промолчал… Дорогой барон ровным голосом интересовался ее впечатлением о воспитанницах, об уроках. Девушка вначале отвечала скованно, неохотно, но незаметно увлеклась и поделилась с Владимиром своими ощущениями о прошедшем дне. Барон слушал ее и сдержанно улыбался: Анна расцветает, когда так увлеченно рассказывает: ее щечки покрылись румянцем, глаза озорно поблескивают, нежные губки то растягиваются в улыбке, обнажая ровные белые зубы, то произносят слова… Он слушает, и ему кажется, что ее нежный голосок проникает в каждую клеточку его тела, растворяется в нем и будоражит его всего… Корф кивает, вставляет свои реплики, а руки невольно тянутся к ней… Он закидывает ногу на ногу и с силой сцепляет пальцы в замок на своем колене, это не по этикету, но…

Приехали… Корф с облегчением вздыхает. Пять минут спустя Анна с Владимиром уже ходят по торговым рядам: она впереди, он следует за нею… Следит, чтобы ее никто не задел, не толкнул… Люди толпятся, снуют туда-сюда… Не потерять бы красавицу из виду… Слишком свежи его воспоминания о том дне, когда она пропала… Анна остановилась возле одной из лавок, рассматривает ткани. А он глядит на ее плечико, на шейку и маленькое ушко… Так хочется прикоснуться к ее локонам… Что? Анна, кажется, спрашивает его, можно ли купить ту или иную ткань? Конечно, можно… А какую? Ему без разницы…

— Возьмем, Анна Петровна, вон ту, атласную, синюю… — показывает он на дорогую ткань, имеющую ровный шелковый блеск.

— Что вы, Владимир Иванович! На что синяя? Обычно из белого все шьют… К тому же, лучше купить хлопок, он не такой дорогой и более практичный, — робко поясняет Анна.

— Вам виднее… Так, будьте добры… мы берем и белый, и синий атлас… А зеленого нет? Ну и ладно… Упаковывайте… Что, Анна?… Ах, да, еще заверните отрез белого хлопка, десять аршин. (*) 

(* — 1 аршин = приблизительно 70 см)

Купец с удивлением глядит на молодого аристократа и его умопомрачительно красивую спутницу, которые лично выбирают и покупают ткани. Обычно за господ это делают слуги… Знал бы купец, что эта девушка — из крепостного сословия, а барон Корф почти не подчиняется общепринятым нормам. У него на все свои правила. При этом он не теряет своей аристократичности… Барон расплачивается, забирает свертки.

— Благодарю вас, Владимир…

Анна подходит к сувенирной лавке, глаза ее разбегаются от изобилия выставленных товаров…

— Возьмем Григорию и Марусе вон тот ларец? Под мелочи… Можно? — спрашивает девушка у своего спутника и дотрагивается до его локтя. Тот отрицательно качает головой и показывает на другой ларец: он красивее и большего размера.

В других рядах Анна высматривает пуховый платок для Агафьи, шароварчики и рубашечку для Феденьки, редкий сборник стихов Ирине…

«Думает только о других, себе ничего не просит, милая моя, родная…» — Корф покупает все, что желает Анна….

Она, думая, что Владимир очень занят разглядыванием антиквариата, засмотрелась на изящную подвеску из золота с хризолитами. Повертела ее в руках, спросила цену, вздохнула и вернула украшение на место, тотчас направившись к другой лавке.

Корф, стараясь не потерять Анну из виду, не считая крупные купюры, сунул их в руки ошалевшему купцу, спрятал подвеску в карман и бросился следом за своей красавицей. Она уже была довольно далеко, рассматривала что-то в противоположном ряду…

Почувствовав рядом Корфа, Анна спросила:

— А мы можем подарить что-то лично Григорию, Владимир? Ведь он — мой старый друг…

— Решим, решим, а сейчас… Это вам, — Владимир поднял руку и повертел перед глазами Анны той самой подвеской, на которую она минуту назад любовалась.

Анна вскинула на Корфа изумленные глаза:

— Что это? Откуда? Но как вы узнали, что я?… Ах, вы купили… Но я же всего лишь посмотрела… Это ведь дорого, право, не стоило… Я не смогу принять это от вас…

— А я всего лишь купил… Не расстраивайте меня, Анна! Считайте это моим скромным подарком к первому дню вашей работы…

Девушка не знала, куда положить подвеску: карманы у ее платья неглубоки, ридикюль она оставила в карете, а прятать подарок в лиф платья при Корфе неловко.

— Благодарю вас, Владимир, — прошептала Анна, — но пусть подвеска пока будет у вас…

Анна долго не могла прийти в себя от столь неожиданного подарка… И как приятно ходить с Владимиром по торговым рядам, ощущать рядом его присутствие, защиту, радоваться его щедрости. Анне в этот момент захотелось обнять Корфа, но на нее некстати нахлынули воспоминания о его недавней грубости… Девушка закусила губу: когда же он настоящий?

— Что случилось, Анна? — шепчет ей Корф, пока продавец заворачивает в бумагу подарок для Григория, весьма необычный для крепостного: небольшие настенные часы.

— Все в порядке, Владимир, я просто устала, день был очень долгим и трудным…

В карете Анна насупленно молчит. Отодвигается подальше от Корфа. Он тотчас догадывается о причине ее тревоги.

— Анна, я понимаю, что напугал вас в тот день, когда забрал вас от князя Агатова… Но не нужно так бояться… Поверьте, я тогда… был зол… да что же это такое-то? Ну как же вам объяснить? Нет-нет, не наказать я вас хотел… Я хотел… я сорвался, я не спал две ночи, Анна, с ума сходил! Вы пропали, и вы не представляете, какие мысли мучили меня… Что вы лишились жизни, лишились чести…  Тот день, Анна, мне показался адом! Где я только не искал вас… Я вам признаюсь: я побывал даже в двух анатомических театрах…(**)

(** — Морги 19 века. В России первые вскрытия начали производить с 1706 года, когда по указу Петра были организованы медицинские госпитальные школы и подписан акт об учреждении при них «анатомических театров».)

Анна вообразила себе эту картину, и ей стало страшно жаль Владимира. Порывисто повернувшись к нему, девушка обняла его и зашептала:

— Простите меня… простите, я не хотела, правда! Я тогда сразу же хотела вернуться, но вдруг упала… — Он в ответ прижал ее к себе, и долго и нежно гладил по волосам, по худенькой спинке… Так хорошо и спокойно с Владимиром в полумраке кареты… Она так устала сегодня… Ей кажется, что она вот-вот уснет в его объятиях под мерный шум колес…

Анна слегка отстраняется… Ее пальчики расстёгивают его сюртук, барон изумлённо замирает… Анна медленно проводит ладошкой по ткани его рубашки, затем по его рукам… Сжимает горячую мужскую кисть своими нежными ручками, склоняется и целует ее…

— Анна, что вы делаете? — Корф потемневшими глазами глядит на девушку, хочет отодвинуться и отвести ее руку.

— Люблю вас, — тихо отвечает она, — позвольте мне…

Владимир блаженно откидывается на сиденье и прикрывает глаза… Пусть она делает, что хочет… Анна переворачивает его ладонь внутренней стороною кверху и нежно гладит ее, затем ее пальчики пробегают вверх и перемещаются на его грудь, расстегивают верхнюю пуговицу рубашки… Девушка осторожно целует впадинку около его шеи.

— Осторожнее, Анна, доиграетесь… — тихо предупреждает Владимир.

Девушка вскидывает на мужчину невинные синие глаза, вновь обнимает его и тихонько касается губами чуть колючего подбородка Владимира, его щеки, губ…

— Довольно, я вас, кажется, предупреждал! — грубо произносит Корф, и снова, как и недавно, набрасывается на нее, безрассудно и исступленно целуя, стискивая ее всю и причиняя боль.

Анна кричит, пытаясь вырваться из рук барона, и вдруг… просыпается… Наяву Владимир находился на почтительном расстоянии от нее, а она сидела, прислонившись к стенке кареты, под головою у нее — вчетверо сложенный сюртук Корфа.

Девушка в ужасе провела рукою по своему лицу. Где сон, где явь? Не разобрать… Неужели ей не приснилось, и она в самом деле так безобразно и безнравственно себя вела? Но одно она точно помнит: они вместе ходили по торговым рядам, затем Корф просил у нее прощения, они обнялись, а дальше что? …

— Кошмар приснился? — озабочено вопрошает ее Владимир, на всякий случай отодвигаясь чуть дальше от Анны.

Девушка спросонья все еще плохо соображает, потирает руками виски, едва заметно хмурится:

— Уже все хорошо…

— Ну вот и славно. Подъезжаем, Анна! — Платонова протягивает Корфу немного помятый сюртук и лепечет слова благодарности.

Пять минут спустя они уже направлялись к дому Ирины, а за ними шел нагруженный их покупками слуга.

***

… Корф ушел к себе, а Анна, лежа в постели и сжимая в руках подарок Владимира (золотую подвеску), вспоминала свой чудный сон в карете… А хотела бы она так целовать барона наяву? Нет-нет, это же так стыдно… И что бы он подумал о ней, если бы она и в самом деле так его целовала?… Нужны ли ему такие нежности?… Но во сне это было так прекрасно, волнительно и так… трогательно.

Краснея и чуть не сгорая от стыда, Анна вспоминала, что в карете поддалась сиюминутному порыву, и в самом деле взяла руку Владимира и поднесла к своим губам…  Но, так и не коснувшись, отпустила ее и вновь оказалась в объятиях Корфа… Но она помнит, с каким изумлением он посмотрел на нее в тот момент… А потом силы оставили ее, и она уснула…

Ей очень нравятся его руки (они такие… мужские…) и красивые нервные пальцы… — Анна в волнении встала с кровати и заходила по комнате, в полутьме выронила подвеску… Подойдя к столику, взяла в руки свечу и стала, ползая на коленках по полу, искать подарок Корфа. Едва не спалила себе волосы огнем… О, чем она занимается? Завтра ей снова рано вставать в Институт… Опять она не выспится…

Приедет ли завтра за нею Владимир, и захочет ли снова присутствовать на ее уроках? Приедет-приедет, ведь Григорий женится, и барин отпустил его на весь день… Анна с улыбкой вспомнила, как проводя занятия, она несколько раз ловила на себе ободряющие взгляды барона, и ей на душе становилось тепло-тепло… Он даже дважды подсказал ей нужные слова, когда она продолжала рассказывать ученицам историю музыки и запнулась… Вот как он внимательно ее слушал!…

Найдя, наконец, на ковре подвеску, Анна вернула свечу на столик и вновь улеглась в постель, закутавшись в одеяло… Ночи, несмотря на начало лета, были прохладными… Теперь подарок Владимира лежит у нее под подушкой и не затеряется…

Но как же Корф напугал ее сначала наяву, а затем и во сне…. Его грубость, его желание причинить ей боль… В нем словно живут два разных человека! Да, она его любит, они росли вместе, столько времени прожили в одной семье, но он с нею часто был очень груб, высокомерен, заносчив… Она же почти ничего о нем не знает! Что, если Владимир на самом деле почти всегда такой грубый! А с другими женщинами он такой же? Тоже применяет силу, причиняет боль? Особенно, когда злится… (Но Полина, когда рассказывала ей о Корфе, выглядела весьма довольной)… О, она, Анна, его боится, очень боится, хотя от души приняла его извинения и пожалела его…

За окном забрезжил рассвет, а нежность в душе девушки таяла, вновь уступая место печали и страхам…

***

Анна была несколько разочарована, когда утром ее разбудила Лукерья и сообщила, что барон Корф для сопровождения в Институт нынче прислал за нею Филиппа. (У Ирины занятия начинались после пополудни)… Значит, сам Владимир не поедет с нею…

У Анны все валилось из рук, когда она одевалась с помощью служанки…  Она заснула лишь на рассвете и чувствовала себя ужасно.

— А где барин? С ним все хорошо?  — спросила она, едва поздоровавшись с ожидавшим ее в гостиной Филиппом.

— Его благородие готовится к отъезду, Анна. Но он велел передать тебе, что непременно поспеет к концу твоего последнего занятия, заедет в Институт.

— Ах! Не может быть! — у девушки с силой забилось сердце. — Он… он уезжает? … Но куда?

***

Слезы застилали Анне глаза…. Карету сильно качало. Разыгралась непогода: ливень, сильный ветер и даже град… Девушка после разговора с Владимиром о Кавказе еженощно читала Акафист Феодоровской иконе Божией Матери и умоляла Богородицу, чтобы военная ситуация на Кавказе не обострилась и Владимир бы туда не отправился… Но неужели обстановка на Кавказе все же накалилась, и Корф собрался в горячую точку? Когда же он успел добиться аудиенции у Его Императорского Величества? И почему вчера ничего не сообщил ей об этом?

А может, что-то случилось в поместье, и там требуется присутствие барона? Хорошо, если всего лишь это… Анна нащупала на груди под платьем подвеску, которую она надела на цепочку вместе с нательным крестиком. Она, выбегая из дома, вспомнила о подарке Владимира, вернулась в свою комнату, взяла из-под подушки украшение, и в карете же расстегнула цепочку и повесила на нее подвеску. Ах, выдержать бы все четыре занятия сегодня, и поскорее встретиться с Корфом, чтобы узнать, что с ним и к чему такая у него необходимость ехать?

***

Владимир очень спешил. До окончания Аниных занятий он должен переделать много дел,  ему необходимо все успеть! О, как же он тянул время, все откладывая на последний день! Но кто же знал, что ему необходимо будет вот так срочно уехать? Еще вчера не было никаких к тому предпосылок…

Наспех выпив кофе, барон погнал в управу, где забрал документы, по которым он официально являлся опекуном Анны. Корф вписал свою бывшую крепостную Анну Платонову в свой паспорт, как опекун, и был весьма доволен этим. Правда, он хотел бы вписать Анну в свойй паспорт в качестве жены, но…

Затем заехал к Ирине на Гороховую, снял на два месяца комнату в этом же доме для жениха и невесты, Григория и Маруси (которые с утра уже ушли в храм на венчание), таким образом, наладив быт крепостных. Ключи от этой комнаты он вручил Ирине.

Добролюбова, которая еще только проснулась, оделась, собиралась в Институт и не успела позавтракать, была изумлена:

— На что вам такие хлопоты и траты, Владимир Иванович? Наши с вами крепостные и так всем довольны. Жили бы они, как и раньше, до женитьбы, с другими слугами…

Корф усмехнулся:

— Ну во-первых, муж и жена должны жить отдельно… К тому же, меня попросила Анна, чтобы я помог молодым. — Ирина подумала про себя: «Ну конечно: ежели Анечка попросила, барон на все готов». — А во-вторых, мне необходимо, чтобы Григорий по-прежнему не упускал Анну из виду: везде ее сопровождал. Так что меня вполне все устраивает… А вас, Ирина Михайловна, я тоже попрошу: заботьтесь об Анне, будьте внимательнее к ней. К каким врачам обращаться, в случае ее недомогания, вы знаете. Ежели что-то случится из ряда вон выходящее, прошу послать мне письмо с нарочным вот по этому адресу. — И Владимир протянул девушке вдвое сложенный лист бумаги, поцеловал ей руку. — Благодарю вас за все, Ирина! Я буду отсутствовать чуть более месяца. Еду в Ростов к родственникам. А теперь… простите, я очень спешу… Честь имею кланяться!

Пока он говорил, Ирина вздыхала и ахала, а как только за бароном закрылась дверь гостиной, она присела на козетку и проговорила:

— И такого мужчину Анна отталкивает, не ценит, не понимает! Очень скоро она его потеряет! Я бы на ее месте…

Корф также заехал в контору к Петру, просил друга присматривать за Анной и Ириной. Кудинов состроил кислую мину («Этого, мол, мне только и не хватало!»), но вовремя опомнился и пообещал. Барон в спешке не заметил ничего странного в поведении друга. Вернувшись, наконец, в свой особняк, Владимир дал указания Филиппу: с Анны глаз не спускать, всюду сопровождать, когда Григорий занят!

Наскоро покидав в саквояж все необходимое для дороги, Корф вспомнил, что надо бы заехать в театр к Оболенскому, чтобы, наконец, поставить наглую Полину на место, но махнул рукой: нынче нет уже на это времени! К Анне бы успеть!

И вот, наконец, барон в Мариинском Институте, ждет Анну, мерит шагами просторный унылый коридор… Минуты кажутся ему часами. Что же так долго? Анна по времени должна уже давно освободиться после четырех своих занятий. Вот, кажется, идет госпожа Жданова… Что? Анна на подготовке к литературному вечеру? Леший побери, но у него нет ни одной лишней минуты, он не может ждать! И Владимир, не обращая внимания на протестующую классную даму, широким шагом направляется в залу.

Сколько народу! Воспитанницы, преподаватели, классные дамы… А в высоком кресле посреди всех сидит Алла Прокопьевна. Заметив в дверях залы Корфа, она испуганно вздернула бровями, но вскоре придала своему лицу высокомерное выражение.

«Отлично: бойтесь, бойтесь, госпожа директриса, вам это лишь на пользу!» — злорадствовал барон. Но где же Анна?

Увидев Владимира, пробирающегося к ней, Анна, как и директриса, подняла бровки вверх, и прикрыла ротик ладошкой. «Все меня боятся! Неужто я такой страшный?» — усмехнулся Корф.

Как приятно глядеть на Анну и понимать, что она лучше всех! Самая красивая, самая милая и скромная… Она сидела среди младших учениц и внимала речам старшего преподавателя музыки и композитора в одном лице. Владимир, добравшись, наконец, до Платоновой, забрал свое сокровище из зала: вырвал ее из атмосферы музыки, шума и любопытствующих глаз… Анна, конечно же, ждала его.

Корф ведет ее, крепко держа за руку, длинными коридорами, а затем, выйдя на улицу, институтскими дорожками, за кусты сирени, туда, где никого нет.

Впереди — огромная лужа, и Владимир, не раздумывая, одной рукой подхватил девушку за талию, и осторожно, стараясь не забрызгать платье Анны, пробежался по ней.

Оглядывается… Все скамейки мокры от дождя, обе беседки заняты.

Возле одной из скамеек барон останавливается и, не справляясь с нахлынувшими чувствами, крепко сжимает Анну в объятиях:

— Аня, Аня…

С минуту оба молчат, и он, обнимая, слегка качает ее. Как же она хороша в легком учительском синем платье, в белых туфельках… Трава тоже все еще влажная после дождя, и, наверняка, ножки Анны слегка намокли.

Щека девушки прижата к ткани его дорожного серого сюртука, и она украдкой вдыхает запах, исходящий от Корфа. А руки ее невольно обвили его талию. Но вот она ладошками упирается в его грудь и увеличивает расстояние между ними…

Корф, глядя Анне в глаза, взял ее руку в свои, медленно поднес к губам и поцеловал.

— Вы вчера … едва не сделали это… почему? — спросил он шепотом. И чуть громче: — Почему?

Анна не понимает, что он от нее хочет услышать: почему она это сделала или отчего она этого не сделала? Ах, какой же он… невозможный!

Вместо ответа она тревожно спросила:

— Вы уезжаете? Но что случилось?

— Анна, я бы хотел… Да,  уезжаю… С дорогой недели на три, на месяц, может, более, в Ростов (расстояние между Петербургом и Ростовом — более 1000 верст), к родственникам, я должен исполнить волю умирающего… Вчера вечером я получил письмо от родных графа Галицкого Андрея Викентьевича. Помните, он приезжал погостить к моему отцу года два назад? Вы тогда по его просьбе спели ему любимый романс его покойной жены… Так вот… Нынче же граф при смерти, доктора прочат ему несколько дней … неделю жизни, вы же понимаете: я не могу не ехать: воля умирающего священна. Возможно, Андрей Викентьевич желает что-то поведать мне или попросить. Мне нужно поторопиться. Еду я не один, сейчас меня в экипаже ждет Иван Федорович Лаврецкий, тот самый мой родственник из полиции… вы помните, который помог нам разоблачить директрису… Лаврецкий — тоже дальний родственник графа Галицкого…

Еще с утра Владимир думал, что поездка эта весьма кстати: им с Анной нужно некоторое время побыть врозь, чтобы привести в порядок мысли, сгладить обиды и позже, встретившись, вместе прийти к обоюдному согласию. А пока нужно поостыть, ему, по крайней мере…

И все же он хотел немедля сделать Анне предложение, чтобы, когда он уедет, она думала лишь о нем… и чтобы поняла, наконец, что она только его! Но, помня о том, как легко и безжалостно она отказала уже двум влюбленным без памяти в нее мужчинам, был уверен, что его самого ждет сейчас та же участь. Сдаваться он был все же не намерен, но понимал, что в этом случае разговор им предстоит долгий и трудный, что эту красавицу нужно уговаривать, убеждать, приводить аргументы, а у него на все от силы десять минут… В случае ее отказа он всю дорогу будет страдать, и у него станет очень тяжело на душе, в нем погаснет надежда… Наверное, лучше пока ничего не говорить и уехать с надеждою в сердце… О, как же с нею сложно, с его Снегурочкой! Корф потрогал в нагрудном кармане кольцо, предназначенное Анне, и решительно опустил руку: снова не время!

Корф опять привлек Анну к себе и очень нежно поцеловал: он желал стереть ее воспоминания о своих недавних грубостях и дерзости. Девушка ощутила на себе несколько быстрых легких поцелуев в щечку, в губки, носик, снова в щечку, и как ладонь его прошлась по ее спинке, по тонкой талии.
Немного отстранившись, Владимир перевел нескромный взгляд на вырез Аниного платья и с умилением улыбнулся: у Анны вместе с крестиком на цепочке висела подвеска, его вчерашний подарок. О, он примет это к сведению, и в дороге будет лелеять свою радость.

Корф запустил руку в карман брюк и достал золотые часы, раскрыл циферблат. С досадой покачав головой, он лихорадочно попытался убрать их обратно, но выронил, и часы повисли на цепочке, пристегнутой к брюкам. Анна хотела было помочь ему, но смутилась и сцепила руки за спиною: уж с этим барон справится сам! И не ошиблась… Время таяло, а Владимир нервничал, пытался подобрать правильные слова, но, как назло, растерял свое красноречие, и все необходимые фразы вылетели из головы.

— Анна, я уезжаю с неспокойным сердцем… Прошу вас: будьте осторожны, не натворите глупостей, за вами будут приглядывать Григорий и Филипп. И если у вас с Ириной возникнет какая-либо проблема: обращайтесь к Петру Кудинову, я и с ним договорился. Он вам поможет во всем. Но, положа руку на сердце, я не знаю, как вас оставить, с вами постоянно что-нибудь случается. То у вас женские недомогания, то нервная горячка, то вы исчезаете и бьётесь головой о булыжник, и во всех случаях вы на грани, и приходится вызывать докторов…

— Зачем вы так, Владимир Иванович? — прошептала пунцовая девушка.

Владимир ничего не ответил, лишь закусил губу.

Корф сейчас сожалел, что так тянул время и до сих пор не сделал предложение Анне. Хотя раньше все время им что-то мешало. Может, решиться? Он все еще колебался… Кольцо, в кармане, казалось, жгло ему грудь. Почему он решился так не вовремя, перед самым отъездом, когда совсем нет времени… Ласково взяв ее личико в свои ладони, он тихо, но быстро заговорил:

— Анна, послушайте, я так больше не могу, я устал ходить вокруг да около… Уезжая, я хотел бы услышать от вас… посмотрите мне в глаза… как вы ко мне относитесь? Я вам нравлюсь хотя бы немного? Или вы до сих пор не можете мне простить мое давнее безобразное обхождение с вами, и я вам настолько неприятен?

Вдруг за институтской оградой мелькнула тень и раздался властный голос: «Владимир, поторопись, у нас мало времени». Корф в нетерпении поджал губы и крикнул в ответ: «Я скоро».
— Анна! Прошу вас, не молчите… — молил он.
Анна смотрит в его глаза. Ее зрачки расширены, ротик приоткрыт, что же она скажет? Каким будет ее приговор ему? Девушка сглатывает, осторожно отводит его ладони от своего лица и говорит нарочито спокойным голосом… Все-таки, она актриса..
— Я вас давно простила и не держу зла, Владимир… Можете ни о чем не беспокоиться и ехать со спокойной душою…
— Аня! — Владимир едва не срывается на крик, — услышь меня! Я сейчас не об этом! Да что же это такое!  Я хочу понять, что вы чувствуете ко мне? Как ко мне относитесь?
Девушка слегка зажмуривается, ей становится нехорошо: кажется, снова накатывает то состояние, как недавно при нервной горячке…
— Я к вам прекрасно отношусь, Владимир Иванович, как и должно, с почтением… И я благодарна вам за все: если бы не вы, я не знаю, как бы жила тогда, — тихо, но внятно отвечает Анна и опускает вниз ресницы. Корф растерян… Что можно на это ответить?
Анна, только бы не видеть в тот миг лица Владимира, переводит взор на дорожку и наблюдает, как к ним приближается импозантный мужчина лет сорока пяти. Корф проследил за ее взглядом и взмолился: Господи, помоги, что же всегда в самый неподходящий момент нам все мешают? Неужели нам с Анной не суждено быть вместе?
Но этикет никто не отменял…
— Анна Петровна, позвольте представить: служитель городской полиции и мой дальний родственник, Лаврецкий Иван Федорович… Иван, а это воспитанница моего покойного отца, Анна Петровна Платонова.
— Понимаю Владимира… Когда тот рассказывал мне о вас, Анна Петровна, и с восторгом отзывался о вашей красоте, я представлял вас хорошенькой… Но я и предположить не мог, что вы окажетесь столь восхитительной!  — произнося сии слова, господин Лаврецкий держал руку девушки в своей, а затем почтительно склонился и поцеловал ее.
Глядя на то, как Иван Федорович мило беседует с Анной, а та любезничает с ним, Владимир сжал ладони в кулаки и заскрежетал зубами… Не хватало еще, чтобы его родственник в нее влюбился! Да дело ведь не только в этом: время, время бежит! Уходят, тают, драгоценные минуты…
— Иван, — взмолился Владимир, — прошу, подожди меня в экипаже пять минут. Только пять минут… —  Лаврецкий, поклонившись Анне, уходит.
Корф загадал, что ежели Анна сейчас согласится поехать с ним, то он непременно в дороге сделает ей предложение и наденет на ее тонкий пальчик то самое кольцо. И украдкой от Лаврецкого, когда тот уснет, он зацелует ее всю, и она узнает, каким ласковым, нежным и любящим он может быть…
— Анна, я … я все же… не могу вас оставить, прошу: поедем со мною… — неужели он это сказал? Сердце его тяжелым молотом стучит в груди.
***
Мини-клип к фанфику
Девушка от неожиданности сначала потеряла дар речи, но, едва обретя его, начала запинаться:
— Ччто вы сказали? Мне… ппоехать с ввами?… Ой! А … ккак же …. как же Институт?
Корф взял Анну за плечи, слегка встряхнул ее и глядя ей в глаза, быстро заговорил:
— Анна, прошу вас: ничего не бойтесь! Ежели вы согласитесь, я немедля схожу к директрисе и к вашей классной даме, и поставлю их в известность, что вы уезжаете… А когда мы с вами вернемся в Петербург, пусть они только попробуют вас не принять!
Анна оторопела… Вот это поворот! Ехать с Владимиром Корфом почти неделю или более в карете! Она не выдержит и дня с ним! А он с нею! Нет, она не поедет! Но как бы повежливее отказаться?
— Но я не могу ехать, Владимир Иванович, у меня с собою ничего нет, никаких вещей. Только то, что сейчас на мне. И ридикюль в классной… Ах, нет-нет, я не поеду с вами, — и Анна попыталась осторожно высвободиться из кольца его рук.
— Анна, это все сущие пустяки! Мы будем останавливаться в разных городах, покупать все, что вам необходимо… Все, я иду к Алле Прокопьевне, — с этими словами Владимир развернул Анну, крепко взял ее под руку и повел по направлению к парадной двери Института. Возле той же огромной лужи, когда Корф вновь попытался приподнять Анну за талию и перенести, она с силой вцепилась в его локоть. Барон слегка опешил и остановился.
— Вы меня совсем не слышите! И что вы себе позволяете, Владимир? Вы считаете, что, если вы мне однажды или дважды помогли, и я эту помощь от вас приняла, то я обязана делать все, что вы мне скажете? Я уже говорила: я не желаю с вами ехать! И я вот что не понимаю: вы так стремились устроить меня в Институт, и вам это далось нелегко, и теперь…. теперь, когда все наладилось, вы предлагаете мне вот так просто все бросить и уехать? Но ради чего тогда все это было?
Они застыли друг напротив друга, он — растерянно глядя на Анну, ее же глаза метали молнии, а напряженная поза девушки выдавала решительность.
У Владимира неприятно заныло в груди, но он все еще продолжал на что-то надеяться. Ему отчего-то стало казаться, что если Анна нынче с ним не поедет, то они никогда более не встретятся. Неужели он видит ее в последний раз? Бред, бред, конечно же!
— Анна, мне тревожно за вас, мало ли что может с вами случиться в мое отсутствие! Я места себе не найду! А со мною вы будете в безопасности… Не беспокойтесь… В Институт вы непременно вернетесь через месяц, не бойтесь: вы не потеряете работу!
Анна изумленно посмотрела на барона, часто хлопая длинными ресницами:
— Я … с вами… в безопасности?
Корфу показалось, что он сейчас не выдержит и наговорит или наделает глупостей… Прикрыв глава, досчитал до десяти.
— Анна, я уже говорил вам и клянусь: того, что было в карете, более не повторится… К тому же, мы будем не одни: с нами поедет господин Лаврецкий… Если это вас так беспокоит…
Девушка решительно покачала головой:
— Нет! Я не еду с вами! Меня взяли на испытательный срок, после моего длительного отсутствия со мною никто не будет церемониться… Я не могу поступить столь безрассудно! И, кроме того, мне будет неловко в столь длительном пути с двумя мужчинами. А вы… Поезжайте с Богом, Владимир Иванович…
В голове у Корфа словно что-то щелкнуло, озарилось яркой вспышкой молнии, и до его сознания наконец-то дошла простая истина: Анна не хочет быть с ним, она его не любит, не желает, не жалеет, он ей совершенно не нужен…
И как приговоренный, опустошенный, смертельно уставший человек, он опустил руки по швам и, собрав последние силы, сказал необходимые при прощании слова:
— Как вам будет угодно! Не смею вас более задерживать… Прощайте, Анна Петровна! — произнеся все это ровным безжизненным голосом и сделав кивок головой, Владимир круто развернулся и быстрым шагом направился к воротам Институтского двора.
Анна словно во сне глядела, как Владимир удаляется от нее, почти бежит… Она не могла спокойно смотреть, как он уходит из ее жизни, может быть, временно, а, возможно, навсегда. Было очень больно осознавать, что именно она является причиной его нервозности, подавленности…
Через ограду она видела, как он садится в экипаж и с силой хлопает дверцей: Анне показалось, будто во всем здании Института зазвенели стекла. Почти сразу же послышался крик барона: «Трогай!» — да такой, словно он вложил в него всю свою боль, все отчаяние, и экипаж, еще дважды мелькнув за оградой, свернул в сторону Таврического сада и совсем скрылся из виду.
— Ну вот и все… Значит, я его не любила… Когда любят, ничего не боятся, бросаются в омут с головою, оставляют все и мчатся с любимым на край света…а я… Нет во мне того самого огня, пламени, нет столь сильных чувств к нему, а лишь страхи, страхи, страхи…
Анна резко развернулась, сделала пару шагов и угодила ногою в глубокую лужу, ту самую, через которую так легко несколько минут назад пронес ее Корф. Туфли ее и чулки изрядно намокли.
— Начинается! — с досадой подумала она. — не успел Владимир уехать, как я уже на грани простуды: а ведь мне еще надо возвращаться на репетицию…
Когда девушка вернулась в зал, подготовка к литературному вечеру подошла к концу: старшие воспитанницы расставляли вдоль стены стулья, а младшие выстроились по парам недалеко от дверей, возле своих классных дам. Госпожа Жданова, заметив растерянную Платонову, сделала ей рукой знак подойти.
— Что вы с бароном себе позволяете, милочка? Я весьма недовольна вами! Покидать залу во время репетиций строго запрещено! Только после моего особого разрешения!
— Простите меня ради Бога, Надежда Леонидовна! Более такого не повториться, — покорно произнесла Анна, низко наклонив голову и присев в книксене. — Я теперь могу быть свободна? — Девушка была удручена, утомлена и ей очень хотелось домой.
— Да, Анна, ступайте…
Выходя из зала, Анна почувствовала на себе чей-то взгляд. Обернулась… Две молодые преподавательницы русской словесности у младших девочек, Екатерина и Софья, косо воззарились на нее, и она вспомнила, что, когда Владимир выводил ее за руку из зала, они замерли и широко раскрытыми глазами провожали странную парочку. Чуть позже они зашептались между собою, им сделали замечание, а что было дальше, Анна не знала, поскольку они с Владимиром уже покинули залу.
****
Лаврецкий, мельком взглянув на Корфа, понял все и, тактично отвернувшись, уселся поудобнее и стал смотреть в окно и размышлять о своем, о насущном… В Петербурге остались пятеро его малых детей и жена в тягости… А он, любя супругу, поддался очарованию некой княгини и изменил… Он корил себя за это, но и всячески оправдывал… Еще раз посмотрев на мрачного барона, Иван Федорович невесело усмехнулся: его сродника ныне лучше не трогать.

… Нет, нет… Мужчины не плачут… Тогда почему по его щеке сейчас бежит слеза? Крупная, горячая… — Корф со злостью смахнул ее… — Значит, мужчины все-таки плачут, но они плачут только из-за женщин! Эту мысль высказал однажды его отец… Что заставило отца так сказать? Неужели он тоже мучился и страдал от неразделенной любви? А он, Владимир, был очень невнимателен к родному отцу, они почти никогда не говорили по душам…

«А нынче я говорю с тобою, отец… Ежели ты был жив, что бы ты сказал мне о моей сумасбродной любви к твоей крепостной? Проклял бы меня, лишил наследства, а Анну бы поручил Михаилу Репнину, чтобы тот покровительствовал ей как актрисе императорского театра? Или ты бы смирился и благословил наш с Анной брак? Отец! Ты  — мой самый близкий и родной человек, а как мало я знаю о тебе! Папа…. Папа…»

Но Анна меня не любит, не понимает, не принимает, и я чувствую сейчас себя одиноким как никогда… Печаль холодными тисками сжимает грудь мою…
Анна! Знаю, что ты по доброте душевной, христианской, молишься сейчас о моей благополучной поездке. И я благодарен тебе за это, но… Я хотел услышать от тебя хотя бы слово, одно единственное слово, благодаря которому я понял, что немного дорог тебе …
Но ты, будучи актрисою, по жизни не умеешь лгать и притворяться. Все чувства и эмоции у тебя на лице… Но если бы ты только знала, если бы смогла осознать, насколько глубоки, искренни и выстраданы мои чувства к тебе, если бы ты могла их прочувствовать, ты бы растаяла…
«Как меня угораздило влюбиться в женщину, которая не питает ко мне никаких чувств, кроме благодарности, которая не понимает меня? Для которой есть я, или нет меня, все одно! Не сумел я в ней пробудить ответное чувство. Она хочет свободы, самостоятельности… Зачем мне женщина, которая не любит меня, постоянно бежит от меня…?»
«Любовь моя к Анне — устоявшаяся годами, проверенная временем, и я знаю, что желаю видеть своей женою именно ее: чистую, неиспорченную, несколько наивную, но сильную духом, которую можно многому научить, подстроить под себя, и в тоже время самому научиться от нее духовной чистоте, открытости, радости, доброте, непосредственности и человечности…»
После того, как Владимир признал свои чувства к Анне (о, он прекрасно помнил тот день в церкви чуть более месяца назад, когда на него снизошло сие озарение!), он не встречался ни с одной женщиной, считая это в какой-то степени изменой своим чувствам. А теперь он понимал, что добиться расположения Снегурочки ему будет нелегко. И надолго ли хватит его терпения…
Все, что случилось с ним за последнее время — это, скорее всего, Божия кара (**) ему за то, что он принял вызов Наследника, будущего Государя Российского… Хоть и не выстрелил он тогда, но ведь вызов принял, не пожелал броситься в ноги Александру и молить о пощаде… А истоки сего ужасного поступка кроются еще глубже… Анна, вернее, его мучительные чувства к крепостной — причина всех его бед, того, что он ввязался в эту историю с красоткой Калиновской, что не захотел жить тогда и решил принять смерть от руки Августейшей особы… Но Наследник, чуткий, благородный и высоконравственный, будучи прекрасным стрелком, нарочно промахнулся, ранив Корфа лишь в руку, и тогда он, Владимир, убил бы себя, но Милосердный Господь не дал свершиться тому: револьвер дважды дал осечку… И вот он жив, дышит, думает, ходит, любит, ненавидит, творит глупости и добрые дела… Для чего он остался жив? И что его ждет? … Сможет ли он жить без Анны, без ее любви, найдет ли покой в пекле войны? Станет ли добродетельным помещиком, воплотит ли в жизнь многие задумки, связанные с освоением и использованием новейших мировых технологий? Станет ли истинным отцом для своих людей, вверенных ему Божиим промыслом? Без Анны вряд ли… Именно она была той толкающей его вперёд силой, его вдохновением, его источником внутренней силы и желанием жить, творить добро, создавать, стремиться к свету и жаждать настоящей полноценной жизни…
(**) — Священное Писание однозначно говорит о грехе цареубийства как о сугубо тяжком. В 1-й книге Царств рассказывается о том, как Давид мог убить в пещере преследовавшего его царя Саула, но ответил своим людям, побуждавшим его к этому: «Да не попустит мне Господь сделать это господину моему, помазаннику Господню, чтобы наложить руку мою на него, ибо он помазанник Господень» (1 Цар. 24: 7). В другой раз преследуемый Давид находился в пустыне Зиф (часть Иудейской пустыни). Он вошел ночью в стан преследователей и увидел спящего Саула. Сопровождавший его племянник Авесса просил разрешения пронзить его копьем. Давид ответил: «Не убивай его; ибо кто, подняв руку на помазанника Господня, останется ненаказанным?» (1 Цар. 26: 9).)
Ближе к вечеру Иван Федорович и Владимир остановились в таверне в небольшом уездном городке. Поужинав и поговорив на отвлеченные темы с Лаврецким, Корф, вернувшись в экипаж, немного поостыл и уже иначе стал воспринимать отказ Анны.
«Я взрослее Анны, я многое повидал в жизни, и знаю, чего я хочу. Анна же еще очень молода и не определилась. Она сама не знает, чего хочет. А мое дело — направить ее, подсказать ей…»
Переосмыслив все поступки Анны за последние полтора месяца, теперь он восхищался ею… Ведь эта девушка никогда не искала выгоду, не стремилась занять место под солнцем, став его любовницей, как поступили бы на ее месте многие девушки, бывшие крепостные  да и благородные. Не пожелала она стать и актрисою, не вступила на путь разврата и пошлости. Отказала двум претендентам на ее руку и сердце, потому что их не любила… Теперь он не сомневался, что ежели Анна и выйдет замуж, то только по большой любви. Как и он сам: женится лишь по любви. В этом они с Анной похожи… Она — цельная натура, желает самостоятельности, правдивости, искренности. Осознав все это, Владимир ее еще более зауважал. Зауважал и уже затосковал по ней, и теперь мечтал лишь о скором окончании своей вынужденной поездки, о новой встрече с Анной.
Теперь, когда у Корфа негативные эмоции сошли почти на нет, он сожалел о своей вспышке и о том, что так безобразно и холодно простился с Анной. В кого же он такой вспыльчивый? Скорее всего, в отца… Маменька его, Вера Николаевна, по словам Варвары, всегда была спокойной, тихой и уравновешенной, добродетельной и набожной, почти как Анна. Не потому ли светлый облик его бывшей крепостной всегда так трогал его? Он видел в ней будущую женщину, похожую на свою мать, которую с юношества считал идеалом женственности, нравственности и духовной женской красоты.
«Анна ведь умница, и она правильно сделала, что не поехала со мною. Остановила меня… Все к лучшему.» — Вместо злости и отчаяния, бароном овладело теперь чувство умиления, да такое сильное, что слёзы выступили на глаза помимо его воли.
Усталость и тревоги уходящего дня взяли свое, и Владимир, откинувшись на спинку кареты, вскоре заснул спокойным сном утомленного, но умиротворенного человека.
***
Анна сидела в коридоре возле кабинета, где сейчас учительствовала Ирина, и ожидала окончания ее занятий. Девушка склонилась и потрогала свою туфлю: вроде высохла. Она тяжело вздохнула: в ней боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, она радовалась как ребенок, что частично избавилась от опеки барона и ощутила, наконец, вкус свободы, а с другой — было грустно и больно после отъезда Владимира и от того, как они расстались. Анна во многом винила себя: надо было быть с ним перед отъездом помягче, поблагодарить от души за все, что он сделал для нее, поговорить с ним более ласково… Но как же он ее снова напугал своим напором: поедем со мною, и все тут! Все-таки, она поступила правильно…
***
У Добролюбовой занятия, наконец, подошли к концу… Ирина и Анна, убедив Филиппа в том, что они вдвоем благополучно доберутся до дома, и отпустив его в особняк Корфа, вместе возвращались в карете на Гороховую. В дороге произошел между ними не очень приятный и довольно щекотливый разговор.
Ира смерила Анну покровительственным взглядом и заговорила:
— Владимир уехал… и как ты теперь намерена жить, Анна?
— Почему ты спрашиваешь? Да, он хорошо помог нам с тобой, и я благодарна ему, но теперь я вполне справлюсь без него… сама!
— Неужели? — Ирина невольно произнесла это слово с интонацией Корфа.
— Зачем ты так со мною разговариваешь? — тихо спросила Платонова.
— Я с тобой говорю, как и всегда… Тебе показалось… Но вот ты мне скажи, ты действительно любишь Владимира, Анна?
— Да, ты же знаешь, что люблю, но… Мы же с тобой обо всем говорили, Ира… Я не стану повторяться. Прошу: не трави мне душу…
Ира раскрыла свой ридикюль, достала из него стальной и довольно массивный ключ и протянула его Анне.
— Владимир Иванович снял комнату для крепостных, это была твоя идея?
Анна порывисто приложила руку к груди:
— Ах, Владимир все-таки сделал это? Удивительно! Но когда мы с ним говорили о предстоящем венчании Григория и Маруси, я всего лишь поинтересовалась у него: где же будут жить молодожены после свадьбы? А еще… ну да, я сказала ему, что неплохо бы им найти комнату… Я всего лишь размышляла вслух. А он… Ах! Какой же он!
— Да… вот такой он, — протянула Ирина. И не унималась: — Зачем же ты мучаешь его? Сама отвергаешь, а от себя не отпускаешь?…  Да, понятно, что Корф не сможет на тебе жениться, иначе бы давно это сделал! Но вы могли бы быть счастливыми долгое время…  Без брака… Разве в браке счастье? Владимир выбрал тебя, он любит только тебя и носится с тобою, как… как… даже слов не могу подобрать! Опекает, жалеет, лелеет, помогает во всем, беспокоится о тебе. В тот день, когда ты пропала, ах, что с ним было! … А ты…. как королева снежная, как льдышка заморская, ничего не замечаешь, только зря мучаешь его. Ни себе, ни другим… Ах, ты боишься греха? А потерять навсегда Владимира ты не боишься? Не любишь ты его, не любишь! А он страдает. Ему нужна женщина, как ты не понимаешь?
Анна приняла из рук Ирины ключ от комнаты и спрятала его в свой ридикюль.
В тот день подруги впервые едва не поссорились.
— Анна, ежели ты не будешь вместе с Владимиром, то он станет встречаться с другими женщинами…
— Значит, он меня не любит.
— Напрасно ты так говоришь… Ты знаешь, Аня, после слов Полины в театре я очень озадачилась этим вопросом… я долго не могла понять Корфа. Неужели он такой безнравственный? То тебе голову морочит, то Полину ему нужно для утех… То еще кого-то ему подавай… не могла понять! Думала: неужели все мужчины такие? Но однажды в библиотеке мне попался старый французский журнал… А там такое написано про мужчин! Да и про женщин тоже… Я его прочла, и теперь я понимаю Владимира…
Анна удивленно повела бровями:
— И где же этот журнал?
— К сожалению, когда тетушка умерла, мне стало не до журнала и не до мужчин, и я до сих пор не помню, куда я его убрала. Но как только я найду его, я дам тебе почитать, и тогда ты поймешь…
У Анны начала болеть голова, как обычно при сильном волнении, и она приложила свою прохладную руку на лоб, пытаясь смягчить боль. Ира же продолжала:
— Я вот старалась понять Владимира. А ты хоть раз пыталась его понять? Вы долго общались, много времени проводили вместе. И ты хоть бы раз спросила… Какие чувства его гложут? Что его беспокоит? Чего ему не хватает и почему он ведет себя так, а не иначе?
— Ты что? Неужто я так и спрошу? Стыдно ведь как! И как я спрошу: ах, Владимир Иванович, почему вы сейчас со мной, говорите, что любите меня, а сами встречаетесь то с одной, то с другой? Да ни за что! Это просто неуважение какое…
— Так он тебе еще и в любви признался? … О, глупенькая моя! — закатила глаза Ирина. — Не так надо спрашивать!
— А как?
— Ну как-то осторожно поинтересоваться… Узнать, что его связывает с Полиной? Мне ли тебя учить! У тебя опыт общения с Владимиром большой, смогла же ты намекнуть ему насчет крепостных… И подарков он всем накупил тогда с твоей подачи…
— Это совсем другое… Послушай, Ирочка, ты можешь мне сказать, что там было, в журнале том? …
Ирина сильно покраснела и замотала головой:
— Нет, нет, ты сама должна это прочесть. Я не смогу.
Анна в задумчивости потерла висок. Что ж там такое-то, в журнале том? Варя как-то говорила, что с поцелуями нужно быть осторожной, от них порой дети рождаются. Ай да Варя! Ясно ведь, что между мужчиной и женщиной происходит нечто такое, о чем и подумать стыдно… В целом, понятно, что именно, но…
— Тогда не говори… Мне и так страшно, — тихо проговорила Платонова, отворачиваясь к окну. Она снова, уже в который раз, вспомнила о грубости Корфа.
— Ты еще и трусиха! — в сердцах воскликнула Ирина.
Анна повернулась и внимательно посмотрела на подругу:
— А ты… ты… все еще любишь его?
— Разве его можно забыть?
— Я думала, тебе нравится Петр…
— Немного нравился. Но это не любовь… К тому же, Кудинов перестал наносить мне визиты.
— Странно … да…
— Послушай, Анна… Решайся уж на что-нибудь насчет Владимира… Еще немного, и ты его потеряешь…
— А он никогда и не был моим!
— Ну и дурочка же ты!
****
Едва Анна переступила порог дома, тут же отправилась на кухню. Она хотела поскорее поздравить и обрадовать Григория и его новоиспеченную жену. Ирина же сказала, что позже поздравит крепостных, так как ей нужно кое-что для них довязать. К тому же, Анне срочно нужна была помощь Гриши, вернее, его сопровождение.
За деревянным кухонным столом возле пышущего жаром самовара сидели счастливые молодожены в нарядных крестьянских одеждах и … самозабвенно целовались. Анна отчего-то сильно смутилась и хотела было скрыться за дверью, но крепостные заметили ее и испуганно отпрянули друг от друга.
— День добрый, Анна Петровна, — почти хором произнесли они, поспешно встав из-за стола и поправляя на себе одежду. Анна улыбнулась: в городе ее друг Гриша стал неизменно звать ее на «вы» и величал по имени-отчеству.
— Вы простите нас, Анна Петровна. — Маруся застыла в ожидании указаний.
— Я поздравляю вас, Гриша и Маруся, с днем создания вашей семьи! Гриша, я сколько раз просила тебя звать меня просто Анной…
— Но Владимир Иванович велел… — крепостной кашлянул и переглянулся с женой. Ему давно, как и Полине, было известно о крепостном положении Анны, но оба хозяина: покойный и нынешний, приказали ему о том молчать.
— А у меня для вас есть сюрприз, даже несколько, — бодро сказала Анна, — для начала, пойдемте в мою комнату. — И она еле уговорила Гришу и Марусю следовать за ней.
Молодожены ахали и охали над подарками, которые приобрели для них Анна с Владимиром на «Апраксином дворе». Особенно их впечатлили и тронули настенные часы. Маруся даже прослезилась и несколько раз набожно перекрестилась:
— Дай-то Бог вам, Анна Петровна, и Владимиру Ивановичу здравия на долгие лета! Век не забудем доброты вашей! — и хотела было броситься Анне в ноги, но та не позволила.
— Его благородие всегда отличался щедростью, Марусенька, я не устану Бога благодарить, что послал нам такого барина.
Крепостные долго шмыгали носом и переглядывались, а ведь главный подарок от щедрого хозяина ждал их впереди!
— Но это еще не все! — как бы Анна ни устала, как бы ни была озабочена и расстроена, сейчас она настолько прониклась чужой радостью, что ощутила себя в тот момент почти счастливой и… всемогущей.
— Вот скажите мне, где ваш дом? Где вы жить-то собираетесь?
Григорий оторопел:
— Как где, Анна Петровна? Там, где я и служу… То есть в этом доме мы и будем жить, все, как раньше…
Платонова едва не рассмеялась.
— А Маруся тоже будет жить, где раньше? Вместе с Лукерьей?… Ладно… Открою вам великую тайну: Владимир Иванович снял для вас лично комнату… на целых два месяца…
— Нам?… Комнату?… Его благородие?… — изумленно проговорил крепостной.
— Так не бывает… Гриша, разве так бывает? — прошептала Маруся, дергая мужа за рукав рубахи.
Молодожены не могли прийти в себя до тех пор, пока Анна не вернула их с небес на грешную землю и не обратилась к Григорию с просьбой сопровождать ее в храм на улице Гороховой к вечерней службе.
— Мне очень нужно, Гриша, — виновато произнесла Анна и как-то сразу помрачнела. — Прости, что я в такой день…
Получив от Анны ключ от комнаты, ошеломленная, растроганная и очень счастливая Маруся убежала осматривать новое жилье.
***
… Григорий едва поспевал за Анной: она почти бежала, опасаясь не успеть на исповедь, которая обычно начиналась накануне вечерней службы. Ей нужно было посоветоваться со священником… Заповеди Божии всегда останутся незыблемыми, но вдруг у нее с Владимиром случай все же особенный? Девушка горько усмехнулась от своей наивности…

… В храме полумрак, потрескивает воск горящих свечей, на клиросе тихо поют певчие… Возможно, и Николай сейчас среди них, но Анне нынче не до него… Она осторожно, стараясь никого не потревожить, пробралась к очереди желающих исповедаться. Их довольно много, наверняка у каждого свои беды и неразрешимые вопросы, и совсем скоро и она, Анна Платонова, услышит свой приговор… Она уже знает, каким он будет, христианская совесть уже диктует ей единственно правильный ответ, но Анна продолжает на что-то надеяться… Может быть, их с Владимиром случай — исключительный, и милосердный Господь в лице доброго священника благословит их жизнь вне брака? Благословит на совместные добрые дела, на рождение и воспитание детей… Вдруг Ирина права, и венчание не имеет никакого значения?

— Миром Господу помолимся, — раздался голос диакона.

— Господи, помилуй…

— О Свышнем мире и спасении душ наших, Господу помолимся….

— О плавающих, путешествующих, недугующих, страждущих, плененных и о спасении их, Господу помолимся…

— Пресвятая Богородица, спаси нас…

В храме трогательно и щемяще звучали слова молитвы, и Анна вторила им.

— Господи, помилуй, спаси и сохрани раба Твоего Владимира, подай ему здравия духовного и телесного… Сохрани его во всех путях и дорогах… Можем ли мы быть вместе, подскажи, Господи? Боже Милостивый, прости меня, грешную…

… Пора! Анна нетвердым шагом подошла к аналою, встала перед батюшкой. Вот он, настал неотвратимый миг… Миг ее частного суда и правды…

Священник, выслушав девушку, отрицательно качает головой:

— Что Господь сказал? Не прелюбодействуй! Аль забыла ты Заповеди Божьи? (***). Так ступай и повтори их… Что? Он барон, а ты его крепостная? И думать забудь о нем! Не дело это, не женится он никогда на тебе… А вне брака жить грешно, тёмные силы будут всячески препятствовать вам, вы не будете счастливы… И дети, рождённые вне брака, болеть и умирать будут один за другим… А даже если и женится тот барон на тебе, то не будет вам покоя от людей, туго вам придется, и не выдержит он…  Нет, не дело это: барон и крепостная… Мой тебе совет: отпусти его и вдали молись о нем, коли любишь… Венчаться с ним али нет, решать тебе, но берегись греха вне брака…

(***) — По православным канонам, внебрачная связь мужчины и женщины считалась серьезным грехом и нарушением 7й Заповеди Божией — Не прелюбодействуй.

Анна все это знала… Но отчего ж так стало невыносимо больно? … Вот и все… Погасла, растаяла крохотная искра надежды. Не стала она жарким пламенем, способным поддерживать и лелеять взаимную любовь двух горячих сердец, которые уже многие годы тянулись друг к другу, невзирая на сословные и нравственные предрассудки, на мнения общества… Увы, не стала…

***
По дороге из храма Анна не могла сдержать слез. Григорий шел немного позади ее и думал: чем же он может помочь Анне, почему эта чудесная, вся из тепла и света сотканная девушка, так страдает? Он помнил ее ребёнком, в то время как он сам, уже будучи юношей, ее оберегал и опекал как мог. Вдруг Анна у него на глазах споткнулась, запуталась в платье и упала на булыжник, очень больно ушибив колено. Гриша бросился поднимать ее. Она заплакала навзрыд. И всю оставшуюся дорогу до дома шла, сильно хромая и опираясь на руку крепостного, ничего не видя перед собой от слез.
— Я его потеряла, — шептала еле слышно Анна, — прощай, Владимир, теперь уже навсегда…
В эту же ночь она приняла окончательное решение: начать новую жизнь, без Владимира Корфа.

Спасибо за внимание! Продолжение:  ЧАСТЬ 5

Отзыв на этот фанфик вы можете оставить внизу этой страницы (для этого вам не нужно регистрироваться на сайте). Или пишите мне в Инстаграм @playbookia2019